Меню Рубрики
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (1 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

Страшные сказки на ночь храбрым детям

Страшные сказки на ночь храбрым детям

Страшные сказки на ночь храбрым детям

Страшные сказки — обратная, тёмная сторона русского фольклора. Сюжеты жутких народных сказок не уступают историям братьев Гримм, которые имели репутацию сочинителей ужасающих произведений. В страшных русских сказках лихо или леший запросто могут живьём съесть человека, а ведьмы живут с людьми бок о бок.

Сказочные сюжеты можно рассматривать не буквально (как описания событий), а символически, как образный рассказ о путешествиях, приключениях, метаморфозах и развитии души.

Синяя борода

Страшные сказки на ночь храбрым детям

Жил-был однажды человек, у которого водилось множество всякого добра: были у него прекрасные дома в городе и за городом, золотая и серебряная посуда, шитые кресла и позолоченные кареты, но, к несчастью, борода у этого человека была иняя, и эта борода придавала ему такой безобразный и грозный вид, что все девушки и женщины, бывало, как только завидят его, так давай бог поскорее ноги. У одной из его соседок, дамы происхождения благородного, были две дочери, красавицы совершенные. Он посватался за одну из них, не назначая, какую именно, и предоставляя самой матери выбрать ему невесту. Но ни та, ни другая не соглашались быть его женою: они не могли решиться выйти за человека, у которого борода была синяя, и только перекорялись между собою, отсылая его друг дружке. Их смущало то обстоятельство, что он имел уже несколько жен и никто на свете на знал, что с ними сталось. Синяя Борода, желая дать им возможность узнать его покороче, повез их вместе с матерью, тремя-четырьмя самыми близкими их приятельницами и несколькими молодыми людьми из соседства в один из своих загородных домов, где и провел с ними целую неделю. Гости гуляли, ездили на охоту, на рыбную ловлю; пляски и пиры не прекращались; сна по ночам и в помине не было; всякий потешался, придумывал забавные шалости и шутки; словом, всем было так хорошо и весело, что младшая из дочерей скоро пришла к тому убеждению, что у хозяина борода уж вовсе не такая и синяя и что он очень любезный и приятный кавалер. Как только все вернулись в город, свадьбу тотчас и сыграли. По прошествии месяца Синяя Борода сказал своей жене, что он принужден отлучиться, по меньшей мере на шесть недель, для очень важного дела. Он попросил ее не скучать в его отсутствие, а напротив, всячески стараться рассеяться, пригласить своих приятельниц, повести их за город, если вздумается, кушать и пить сладко, словом, жить в свое удовольствие. — Вот, — прибавил он, — ключи от двух главных кладовых; вот ключи от золотой и серебряной посуды, которая не каждый день на стол ставится; вот от сундуков с деньгами; вот от ящиков с драгоценными камнями; вот, наконец, ключ, которым все комнаты отпереть можно. А вот этот маленький ключик отпирает каморку, которая находится внизу, на самом конце главной галереи. Можешь все отпирать, всюду входить; но запрещаю тебе входить в ту каморку. Запрещение мое на этот счет такое строгое и грозное, что если тебе случится — чего боже сохрани — ее отпереть, то нет такой беды, которой ты бы не должна была ожидать от моего гнева. Супруга Синей Бороды обещалась в точности исполнить его приказания и наставления; а он, поцеловав ее, сел в карету и пустился в путь. Соседки и приятельницы молодой не стали дожидаться приглашения, а пришли все сами, до того велико было их нетерпение увидать собственными глазами те несметные богатства, какие, по слухам, находились в ее доме. Они боялись прийти, пока муж не уехал: синяя борода его их очень пугала. Они тотчас отправились осматривать все покои, и удивлению их конца не было: так им все показалось великолепным и красивым! Они добрались до кладовых, и чего-чего они там не увидали! Пышные кровати, диваны, занавесы богатейшие, столы, столики, зеркала — такие огромные, что с головы до ног можно было в них себя видеть, и с такими чудесными, необыкновенными рамами! Одни рамы были тоже зеркальные, другие — из позолоченного резного серебра. Соседки и приятельницы без умолку восхваляли и превозносили счастье хозяйки дома, а она нисколько не забавлялась зрелищем всех этих богатств: ее мучило желание отпереть каморку внизу, в конце галереи. Так сильно было ее любопытство, что, не сообразив того, как невежливо оставлять гостей, она вдруг бросилась вниз по потайной лестнице, чуть шеи себе не сломала. Прибежав к дверям каморки, она, однако, остановилась на минутку. Запрещение мужа пришло ей в голову. «Ну, — подумала она, — будет мне беда за мое непослушание!» Но соблазн был слишком силен — она никак не могла с ним сладить. Взяла ключ и, вся дрожа как лист, отперла каморку. Сперва она ничего не разобрала: в каморке было темно, окна были закрыты. Но погодя немного она увидела, что весь пол был залит запекшейся кровью и в этой крови отражались тела нескольких мертвых женщин, привязанных вдоль стен; то были прежние жены Синей Бороды, которых он зарезал одну за другой. Она чуть не умерла на месте от страха и выронила из руки ключ. Наконец она опомнилась, подняла ключ, заперла дверь и пошла в свою комнату отдохнуть и оправиться. Но она до того перепугалась, что никаким образом не могла совершенно прийти в себя. Она заметила, что ключ от каморки запачкался в крови; она вытерла его раз, другой, третий, но кровь не сходила. Как она его ни мыла, как ни терла, даже песком и толченым кирпичом — пятно крови все оставалось! Ключ этот был волшебный, и не было возможности его вычистить; кровь с одной стороны сходила, а выступала с другой. В тот же вечер вернулся Синяя Борода из своего путешествия. Он сказал жене, что на дороге получил письма, из которых узнал, что дело, по которому он должен был уехать, решилось в его пользу. Жена его, как водится, всячески старалась показать ему, что она очень обрадовалась его скорому возвращению. На другое утро он спросил у нее ключи. Она подала их ему, но рука ее так дрожала, что он без труда догадался обо всем, что произошло в его отсутствие. — Отчего, — спросил он, — ключ от каморки не находится вместе с другими? — Я его, должно быть, забыла у себя наверху, на столе, — отвечала она. — Прошу принести его, слышишь! — сказал Синяя Борода. После нескольких отговорок и отсрочек она должна была наконец принести роковой ключ. — Это отчего кровь? — спросил он. — Не знаю отчего, — отвечала бедная женщина, а сама побледнела как полотно. — Ты не знаешь! — подхватил Синяя Борода. — Ну, так я знаю! Ты хотела войти в каморку. Хорошо же, ты войдешь туда и займешь свое место возле тех женщин, которых ты там видела. Она бросилась к ногам своего мужа, горько заплакала и начала просить у него прощения в своем непослушании, изъявляя притом самое искреннее раскаяние и огорчение. Кажется, камень бы тронулся мольбами такой красавицы, но у Синей Бороды сердце было тверже всякого камня. — Ты должна умереть, — сказал он, — и сейчас. — Коли уж я должна умереть, — сказала она сквозь слезы, — так дай мне минуточку времени богу помолиться. — Даю тебе ровно пять минут, — сказал Синяя Борода, — и ни секунды больше! Он сошел вниз, а она позвала сестру свою и сказала ей: — Сестра моя Анна (ее так звали), взойди, пожалуйста, на самый верх башни, посмотри, не едут ли мои братья? Они обещались навестить меня сегодня. Если ты их увидишь, так подай им знак, чтоб они поторопились. Сестра Анна взошла на верх башни, а бедняжка горемычная временя от времени кричала ей: — Сестра Анна, ты ничего не видишь? А сестра Анна ей отвечала: — Я вижу, солнышко яснеет и травушка зеленеет. Между тем Синяя Борода, ухватив огромный ножище, орал изо всей силы: — Иди сюда, иди, или я к тебе пойду! — Сию минуточку, — отвечала его жена и прибавляла шепотом: — Анна, сестра Анна, ты ничего не видишь? А сестра Анна отвечала: — Я вижу, солнышко яснеет и травушка зеленеет. — Иди же, иди скорее, — орал Синяя Борода, — а не то я к тебе пойду! — Иду, иду! — отвечала жена и опять спрашивала сестру: — Анна, сестра Анна, ты ничего не видишь? — Я вижу, — отвечала Анна, — большое облако пыли к нам приближается. — Это братья мои? — Ах, нет, сестра, это стадо баранов. — Придешь ли ты наконец! — вопил Синяя Борода. — Еще маленькую секундочку, — отвечала его жена и опять спросила: — Анна, сестра Анна, ты ничего не видишь? — Я вижу двух верховых, которые сюда скачут, но они еще очень далеко. Слава богу, — прибавила она, погодя немного. — Это наши братья. Я им подаю знак, чтоб они спешили, как только возможно. Но тут Синяя Борода такой поднял гам, что самые стены дома задрожали. Бедная жена его сошла вниз и бросилась к его ногам, вся растерзанная и в слезах. — Это ни к чему не послужит, — сказал Синяя Борода, — пришел твой смертный час. Одной рукой он схватил ее за волосы, другою поднял свой страшный нож… Он замахнулся на нее, чтоб отрубить ей голову… Бедняжка обратила на него свои погасшие глаза: — Дай мне еще миг, только один миг, с духом собраться… — Нет, нет! — отвечал он. — Поручи душу свою богу! И поднял уже руку… Но в это мгновение такой ужасный стук поднялся у двери, что Синяя Борода остановился, оглянулся… Дверь разом отворилась, и в комнату ворвались два молодых человека. Выхватив свои шпаги, они бросились прямо на Синюю Бороду. Он узнал братьев своей жены — один служил в драгунах, другой в конных егерях, — и тотчас навострил лыжи; но братья нагнали его, прежде чем он успел забежать за крыльцо. Они прокололи его насквозь своими шпагами и оставили его на полу мертвым. Бедная жена Синей Бороды была сама чуть жива, не хуже своего мужа: она не имела даже довольно силы, чтобы подняться и обнять своих избавителей. Оказалось, что у Синей Бороды не было наследников, и все его достояние поступило его вдове. Одну часть его богатств она употребила на то, чтобы выдать свою сестру Анну за молодого дворянина, который уже давно был в нее влюблен; на другую часть она купила братьям капитанские чины, а с остальною она сама вышла за весьма честного и хорошего человека. С ним она забыла все горе, которое претерпела, будучи женою Синей Бороды.

Иван — крестьянский сын и Чудо-Юдо

Страшные сказки на ночь храбрым детям

В некотором царстве, в некотором государстве жили — были старик и старуха, и было у них три сына. Младшего звали Иванушка. Жили они — не ленились, с утра до ночи трудились: пашню пахали да хлеб засевали.
Разнеслась вдруг в том царстве — государстве дурная весть: собирается чудо — юдо поганое на их землю напасть, всех людей истребить, все города — села огнем спалить. Затужили старик со старухой, загоревали. А старшие сыновья утешают их:
— Не горюйте, батюшка и матушка! Пойдем мы на чудо — юдо, будем с ним биться насмерть! А чтобы вам одним не тосковать, пусть с вами Иванушка останется: он еще очень молод, чтобы на бой идти.
— Нет, — говорит Иванушка, — не хочу я дома оставаться да вас дожидаться, пойду и я с чудом — юдом биться!
Не стали старик со старухой его удерживать да отговаривать. Снарядили они всех троих сыновей в путьдорогу. Взяли братья дубины тяжелые, взяли котомки с хлебом — солью, сели на добрых коней и поехали. Долго ли, коротко ли ехали — встречается им старый человек.
— Здорово, добрые молодцы!
— Здравствуй, дедушка!
— Куда это вы путь держите?
— Едем мы с поганым чудом — юдом биться, сражаться, родную землю защищать!
— Доброе это дело! Только для битвы вам нужны не дубинки, а мечи булатные.
— А где же их достать, дедушка!
— А я вас научу. Поезжайте — ка вы, добрые молодцы, все прямо. Доедете вы до высокой горы. А в той горе — пещера глубокая. Вход в нее большим камнем завален. Отвалите камень, войдите в пещеру и найдете там мечи булатные.
Поблагодарили братья прохожего и поехали прямо, как он учил. Видят — стоит гора высокая, с одной стороны большой серый камень привален. Отвалили братья тот камень и вошли в пещеру. А там оружия всякого — и не сочтешь! Выбрали они себе по мечу и поехали дальше.
— Спасибо, — говорят, — прохожему человеку. С мечами — то нам куда сподручнее биться будет!
Ехали они, ехали и приехали в какую — то деревню. Смотрят — кругом ни одной живой души нет. Все повыжжено, поломано. Стоит одна маленькая избушка. Вошли братья в избушку. Лежит на печке старуха да охает.
— Здравствуй, бабушка! — говорят братья.
— Здравствуйте, молодцы! Куда путь держите?
— Едем мы, бабушка, на реку Смородину, на калиновый мост. Хотим с чудом — юдом сразиться, на свою землю не допустить.
— Ох, молодцы, за доброе дело взялись! Ведь он, злодей, всех разорил, разграбил! И до нас добрался. Только я одна здесь уцелела... Переночевали братья у старухи, поутру рано встали и отправились снова в путь — дорогу.
Подъезжают к самой реке Смородине, к калиновому мосту. По всему берегу лежат мечи да луки поломанные, лежат кости человеческие.
Нашли братья пустую избушку и решили остановиться в ней.
— Ну, братцы, — говорит Иван, — заехали мы в чужедальнюю сторону, надо нам ко всему прислушиваться да приглядываться. Давайте по очереди в дозор ходить, чтоб чудо — юдо через калиновый мост не пропустить.
В первую ночь отправился в дозор старший брат. Прошел он по берегу, посмотрел за реку Смородину — все тихо, никого не видать, ничего не слыхать. Лег старший брат под ракитов куст и заснул крепко, захрапел громко.
А Иван лежит в избушке — не спится ему, не дремлется. Как пошло время за полночь, взял он свой меч булатный и отправился к реке Смородине.
Смотрит — под кустом старший брат спит, во всю мочь храпит. Не стал Иван его будить. Спрятался под калиновый мост, стоит, переезд сторожит. Вдруг на реке воды взволновались, на дубах орлы закричали — подъезжает чудо — юдо о шести головах. Выехал он на середину калинового моста — конь под ним споткнулся, черный ворон на плече встрепенулся, позади черный пес ощетинился.
Говорит чудо — юдо шестиголовое:
— Что ты, мой конь, споткнулся? Отчего ты черный ворон, встрепенулся? Почему ты, черный пес ощетинился? Или вы чуете, что Иван — крестьянский сын здесь? Так он еще не родился, а если и родился, так на бой не сгодился! Я его на одну руку посажу, другой прихлопну!
Вышел тут Иван — крестьянский сын из — под моста и говорит:
— Не хвались, чудо — юдо поганое! Не подстрелил ясного сокола — рано перья щипать! Не узнал доброго молодца — нечего срамить его! Давай — ка лучше силы пробовать: кто одолеет, тот и похвалится. Вот сошлись они, поравнялись, да так ударились, что кругом земля загудела.
Чуду — юду не посчастливилось: Иван — крестьянский сын с одного взмаха сшиб ему три головы.
— Стой, Иван — крестьянский сын! — кричит чудоюдо. — Дай мне передохнуть!
— Что за отдых! У тебя, чудо — юдо, три головы, а у меня одна. Вот как будет у тебя одна голова, тогда и отдыхать станем.
Снова они сошлись, снова ударились. Иван — крестьянский сын отрубил чуду — юду и последние три головы. После того рассек туловище на мелкие части и побросал в реку Смородину, а шесть голов под калиновый мост сложил. Сам в избушку вернулся и спать улегся.
Поутру приходит старший брат. Спрашивает его Иван:
— Ну что, не видал ли чего?
— Нет, братцы, мимо меня и муха не пролетала!
Иван ему ни словечка на это не сказал. На другую ночь отправился в дозор средний брат. Походил он, походил, посмотрел по сторонам и успокоился. Забрался в кусты и заснул.
Иван и на него не понадеялся. Как пошло время за полночь, он тотчас снарядился, взял свой острый меч и пошел к реке Смородине. Спрятался под калиновый мост и стал караулить.
Вдруг на реке воды взволновались, на дубах орлы раскричались — подъезжает чудо — юдо девятиголовое. Только на калиновый мост въехал — конь под ним споткнулся, черный ворон на плече встрепенулся, позади черный пес ощетинился... Чудо — юдо коня плеткой по бокам, ворона — по перьям, пса — по ушам!
— Что ты, мой конь, споткнулся? Отчего ты, черный ворон, встрепенулся? Почему ты, черный пес, ощетинился? Или чуете вы, что Иван — крестьянский сын здесь? Так он еще не родился, а если и родился, так на бой не сгодился: я его одним пальцем убью!
Выскочил Иван — крестьянский сын из — под калинового моста:
— Погоди, чудо — юдо, не хвались, прежде за дело примись! Еще посмотрим, чья возьмет!
Как взмахнул Иван своим булатным мечом раздругой, так и снес у чуда — юда шесть голов. А чудо — юдо ударил — по колени Ивана в сырую землю вогнал. Иван — крестьянский сын захватил горсть песку и бросил своему врагу прямо в глазищи. Пока чудо — юдо глазищи протирал да прочищал, Иван срубил ему и остальные головы. Потом рассек туловище на мелкие части, побросал в реку Смородину, а девять голов под калиновый мост сложил. Сам в избушку вернулся. Лег и заснул, будто ничего не случилось.
Утром приходит средний брат.
— Ну что, — спрашивает Иван, — не видал ли ты за ночь чего?
— Нет, возле меня ни одна муха не пролетала, ни один комар не пищал.
— Ну, коли так, пойдемте со мной, братцы дорогие, я вам и комара и муху покажу.
Привел Иван братьев под калиновый мост, показал им чудо — юдовы головы.
— Вот, — говорит, — какие здесь по ночам мухи да комары летают. А вам, братцы, не воевать, а дома на печке лежать!
Застыдились братья.
— Сон, — говорят, — повалил...
На третью ночь собрался идти в дозор сам Иван.
— Я, — говорит, — на страшный бой иду! А вы, братцы, всю ночь не спите, прислушивайтесь: как услышите мой посвист — выпустите моего коня и сами ко мне на помощь спешите.
Пришел Иван — крестьянский сын к реке Смородине, стоит под калиновым мостом, дожидается. Только пошло время за полночь, сырая земля заколебалась, воды в реке взволновались, буйные ветры завыли, на дубах орлы закричали. Выезжает чудо — юдо двенадцатиголовое. Все двенадцать голов свистят, все двенадцать огнем — пламенем пышут. Конь у чуда — юда о двенадцати крылах, шерсть у коня медная, хвост и грива железные. Только въехал чудо — юдо на калиновый мост — конь под ним споткнулся, черный ворон на плече встрепенулся, черный пес позади ощетинился. Чудоюдо коня плеткой по бокам, ворона — по перьям, пса — по ушам!
— Что ты, мой конь, споткнулся? Отчего, черный ворон, встрепенулся? Почему, черный пес, ощетинился? Или чуете, что Иван — крестьянский сын здесь? Так он еще не родился, а если и родился, так на бой не сгодился: только дуну — и праху его не останется! Вышел тут из — под калинового моста Иван — крестьянский сын:
— Погоди, чудо — юдо, хвалиться, как бы тебе не осрамиться!
— А, так это ты, Иван — крестьянский сын? Зачем пришел сюда?
— На тебя, вражья сила, посмотреть, твоей храбрости испробовать!
— Куда тебе мою храбрость пробовать! Ты муха передо мной!
Отвечает Иван — крестьянский сын чуду — юду:
— Пришел я не сказки тебе рассказывать и не твои слушать. Пришел я насмерть биться, от тебя, проклятого, добрых людей избавить!
Размахнулся тут Иван своим острым мечом и срубил чуду — юду три головы. Чудо — юдо подхватил эти головы, чиркнул по ним своим огненным пальцем, к шеям приложил, и тотчас все головы приросли, будто и с плеч не падали.
Плохо пришлось Ивану: чудо — юдо свистом его оглушает, огнем его жжет — палит, искрами его осыпает, по колени в сырую землю его вгоняет... А сам посмеивается:
— Не хочешь ли ты отдохнуть, Иван — крестьянский сын.
— Что за отдых? По — нашему — бей, руби, себя не береги! — говорит Иван.
Свистнул он, бросил свою правую рукавицу в избушку, где братья его дожидались. Рукавица все стекла в окнах повыбивала, а братья спят, ничего не слышат.
Собрался Иван с силами, размахнулся еще раз, сильнее прежнего, и срубил чуду — юду шесть голов. Чудо — юдо подхватил свои головы, чиркнул огненным пальцем, к шеям приложил — и опять все головы на местах. Кинулся он тут на Ивана, забил его по пояс в сырую землю.
Видит Иван — дело плохо. Снял левую рукавицу, запустил в избушку. Рукавица крышу пробила, а браться все спят, ничего не слышат.
В третий раз размахнулся Иван — крестьянский сын, срубил чуду — юду девять голов. Чудо — юдо подхватил их, чиркнул огненным пальцем, к шеям приложил — головы опять приросли. Бросился он тут на Ивана и вогнал его в сырую землю по самые плечи... Снял Иван свою шапку и бросил в избушку. От того удара избушка зашаталась, чуть по бревнам не раскатилась. Тут только братья проснулись, слышат Иванов конь громко ржет да с цепей рвется. Бросились они на конюшню, спустили коня, "а следом за ним и сами побежали.
Иванов конь прискакал, стал бить чудо — юдо копытами. Засвистел чудо — юдо, зашипел, начал коня искрами осыпать.
А Иван — крестьянский сын тем временем вылез из земли, изловчился и отсек чуду — юду огненный палец. После того давай рубить ему головы. Сшиб все до единой! Туловище на мелкие части рассек и побросал в реку Смородину.
Прибегают тут братья.
— Эх, вы! — говорит Иван. — Из — за сонливости вашей я чуть головой не поплатился!
Привели его братья к избушке, умыли, накормили, напоили и спать уложили.
Поутру рано Иван встал, начал одеваться — обуваться.
— Куда это ты в такую рань поднялся? — говорят братья. — Отдохнул бы после такого побоища!
— Нет, — отвечает Иван, — не до отдыха мне: пойду к реке Смородине свой кушак искать — обронил там.
— Охота тебе! — говорят братья. — Заедем в город — новый купишь.
— Нет, мне мой нужен!
Отправился Иван к реке Смородине, да не кушак стал искать, а перешел на тот берег через калиновый мост и прокрался незаметно к чудо — юдовым каменным палатам. Подошел к открытому окошку и стал слушать — не замышляют ли здесь еще чего?
Смотрит — сидят в палатах три чудо — юдовых жены, да мать, старая змеиха. Сидят они да сговариваются. Первая говорит:
— Отомщу я Ивану — крестьянскому сыну за моего мужа! Забегу вперед, когда он с братьями домой возвращаться будет, напущу жары, а сама обернусь колодцем. Захотят они воды выпить — и с первого же глотка мертвыми свалятся!
Это ты хорошо придумала! — говорит старая змеиха.
Вторая говорит:
— А я забегу вперед и обернусь яблоней. Захотят они по яблочку съесть — тут их и разорвет на мелкие кусочки!
— И ты хорошо придумала! — говорит старая змеиха.
— А я, — говорит третья, — напущу на них сон да дрему, а сама забегу вперед и обернусь мягким ковром с шелковыми подушками. Захотят братья полежать — отдохнуть — тут — то их и спалит огнем! — И ты хорошо придумала!
— молвила змеиха. — Ну, а если вы их не сгубите, я сама обернусь огромной свиньей, догоню их и всех троих проглочу!
Подслушал Иван — крестьянский сын эти речи и вернулся к братьям.
— Ну что, нашел ты свой кушак? — спрашивают братья.
— Нашел.
— И стоило время на это тратить!
— Стоило, братцы!
После того собрались братья и поехали домой. Едут они степями, едут лугами. А день такой жаркий, такой знойный. Пить хочется — терпенья нет! Смотрят братья — стоит колодец, в колодце серебряный ковшик плавает.
Говорят они Ивану:
— Давай, братец, остановимся, холодной водицы попьем и коней напоим!
— Неизвестно, какая в том колодце вода, — отвечает Иван. — Может, гнилая да грязная.
Соскочил он с коня и принялся мечом сечь да рубить этот колодец. Завыл колодец, заревел дурным голосом. Тут спустился туман, жара спала — пить не хочется.
— Вот видите, братцы, какая вода в колодце была, — говорит Иван. Поехали они дальше. Долго ли, коротко ли ехали — увидели яблоньку.
Висят на ней яблоки, крупные да румяные.
Соскочили братья с коней, хотели было яблочки рвать. А Иван забежал вперед и давай яблоню мечом под самый корень рубить. Завыла яблоня, закричала...
— Видите, братцы, какая это яблоня? Невкусные на ней яблочки!
Сели братья на коней и поехали дальше. Ехали они, ехали и сильно утомились. Смотрят — разостлан на поле ковер узорчатый, мягкий, а на нем подушки пуховые. — Полежим на этом ковре, отдохнем, подремлем часок! — говорят братья.
— Нет, братцы, не мягко будет на этом ковре лежать! — отвечает им Иван.
Рассердились на него братья:
— Что ты за указчик нам: того нельзя, другого нельзя!
Иван в ответ ни словечка не сказал. Снял он свой кушак, на ковер бросил. Вспыхнул кушак пламенем и сгорел.
— Вот с вами то же было бы! — говорит Иван братьям.
Подошел он к ковру и давай мечом ковер да подушки на мелкие лоскутья рубить. Изрубил, разбросал в стороны и говорит:
— Напрасно вы, братцы, ворчали на меня! Ведь и колодец, и яблоня, и ковер — все это чудо — юдовы жены были. Хотели они нас погубить, да не удалось им это: сами все погибли!
Поехали братья дальше.
Много ли, мало ли проехали — вдруг небо потемнело, ветер завыл, земля загудела: бежит за ними большущая свинья. Разинула пасть до ушей — хочет Ивана с братьями проглотить. Тут молодцы, не будь дурны, вытащили из своих котомок дорожных по пуду соли и бросили свинье в пасть. Обрадовалась свинья — думала, что Ивана — крестьянского сына с братьями схватила. Остановилась и стала жевать соль. А как распробовала — снова помчалась в погоню.
Бежит, щетину подняла, зубищами щелкает. Вотвот нагонит...
Подбежала свинья, остановилась — не знает, кого прежде догонять.
Пока она раздумывала да в разные стороны мордой вертела, Иван подскочил к ней, поднял ее да со всего размаха о землю ударил. Рассыпалась свинья прахом, а ветер тот прах во все стороны развеял. С тех пор все чуда — юда да змеи в том краю повывелись — без страха люди жить стали.
А Иван — крестьянский сын с братьями вернулся домой, к отцу, к матери. И стали они жить да поживать, поле пахать да пшеницу сеять. Вот и сказке конец, а кто слушал — молодец!

Баба — Яга

Страшные сказки на ночь храбрым детям Жили-были муж с женой, и была у них дочка. Заболела жена и умерла. Погоревал-погоревал мужик да и женился на другой. Невзлюбила злая баба девочку, била ее, ругала, только и думала, как бы совсем извести, погубить. Вот раз уехал отец куда-то, а мачеха и говорит девочке: — Поди к моей сестре, твоей тетке, попроси у нее иголку да нитку — тебе рубашку сшить. А тетка эта была баба-яга, костяная нога. Не посмела девочка отказаться, пошла, да прежде зашла к своей родной тетке. — Здравствуй, тетушка! — Здравствуй, родимая! Зачем пришла? — Послала меня мачеха к своей сестре попросить иголку и нитку — хочет мне рубашку сшить. — Хорошо, племянница, что ты прежде ко мне зашла, — говорит тетка. — Вот тебе ленточка, масло, хлебец да мяса кусок. Будет там тебя березка в глаза стегать — ты ее ленточкой перевяжи; будут ворота скрипеть да хлопать, тебя удерживать — ты подлей им под пяточки маслица; будут тебя собаки рвать — ты им хлебца брось; будет тебе кот глаза драть — ты ему мясца дай. Поблагодарила девочка свою тетку и пошла. Шла она, шла и пришла в лес. Стоит в лесу за высоким тыном избушка на курьих ножках, на бараньих рожках, а в избушке сидит баба-яга, костяная нога — холст ткет. — Здравствуй, тетушка! — говорит девочка. — Здравствуй, племянница! — говорит баба-яга. — Что тебе надобно? — Меня мачеха послала попросить у тебя иголочку и ниточку — мне рубашку сшить. — Хорошо, племяннушка, дам тебе иголочку да ниточку, а ты садись покуда поработай! Вот девочка села у окна и стала ткать. А баба-яга вышла из избушки и говорит своей работнице: — Я сейчас спать лягу, а ты ступай, истопи баню и вымой племянницу. Да смотри, хорошенько вымой: проснусь — съем ее! Девочка услыхала эти слова — сидит ни жива, ни мертва. Как ушла баба-яга, она стала просить работницу: — Родимая моя! Ты не столько дрова в печи поджигай, сколько водой заливай, а воду решетом носи! — И ей подарила платочек. Работница баню топит, а баба-яга проснулась, подошла к окошку и спрашивает: — Ткешь ли ты, племяннушка, ткешь ли, милая? — Тку, тетушка, тку, милая! Баба-яга опять спать легла, а девочка дала коту мясца и спрашивает: — Котик-братик, научи, как мне убежать отсюда. Кот говорит: — Вон на столе лежит полотенце да гребешок, возьми их и беги поскорее: не то баба-яга съест! Будет за тобой гнаться баба-яга — ты приложи ухо к земле. Как услышишь, что она близко, брось гребешок — вырастет густой дремучий лес. Пока она будет сквозь лес продираться, ты далеко убежишь. А опять услышишь погоню — брось полотенце: разольется широкая да глубокая река. — Спасибо тебе, котик-братик! — говорит девочка. Поблагодарила она кота, взяла полотенце и гребешок и побежала. Бросились на нее собаки, хотели ее рвать, кусать, — она им хлеба дала. Собаки ее и пропустили. Ворота заскрипели, хотели было захлопнуться — а девочка подлила им под пяточки маслица. Они ее и пропустили. Березка зашумела, хотела ей глаза выстегать, — девочка ее ленточкой перевязала. Березка ее и пропустила. Выбежала девочка и побежала что было мочи. Бежит и не оглядывается. А кот тем временем сел у окна и принялся ткать. Не столько ткет, сколько путает! Проснулась баба-яга и спрашивает: — Ткешь ли, племяннушка, ткешь ли, милая? А кот ей в ответ: — Тку, тетка, тку, милая! Бросилась баба-яга в избушку и видит — девочки нету, а кот сидит, ткет. Принялась баба-яга бить да ругать кота: — Ах ты, старый плут! Ах ты, злодей! Зачем выпустил девчонку? Почему глаза ей не выдрал? Почему лицо не поцарапал?.. А кот ей в ответ: — Я тебе столько лет служу, ты мне косточки обглоданной не бросила, а она мне мясца дала! Выбежала баба-яга из избушки, накинулась на собак: — Почему девчонку не рвали, почему не кусали?.. Собаки ей говорят: — Мы тебе столько лет служим, ты нам горелой корочки не бросила, а она нам хлебца дала! Подбежала баба-яга к воротам: — Почему не скрипели, почему не хлопали? Зачем девчонку со двора выпустили?.. Ворота говорят: — Мы тебе столько лет служим, ты нам и водицы под пяточки не подлила, а она нам маслица не пожалела! Подскочила баба-яга к березке: — Почему девчонке глаза не выстегала? Березка ей отвечает: — Я тебе столько лет служу, ты меня ниточкой не перевязала, а она мне ленточку подарила! Стала баба-яга ругать работницу: — Что же ты, такая-сякая, меня не разбудила, не позвала? Почему ее выпустила?.. Работница говорит: — Я тебе столько лет служу — никогда слова доброго от тебя не слыхала, а она платочек мне подарила, хорошо да ласково со мной разговаривала! Покричала баба-яга, пошумела, потом села в ступу и помчалась в погоню. Пестом погоняет, помелом след заметает... А девочка бежала-бежала, остановилась, приложила ухо к земле и слышит: земля дрожит, трясется — баба-яга гонится, и уж совсем близко... Достала девочка гребень и бросила через правое плечо. Вырос тут лес, дремучий да высокий: корни у деревьев на три сажени под землю уходят, вершины облака подпирают. Примчалась баба-яга, стала грызть да ломать лес. Она грызет да ломает, а девочка дальше бежит. Много ли, мало ли времени прошло, приложила девочка ухо к земле и слышит: земля дрожит, трясется — баба-яга гонится, уж совсем близко. Взяла девочка полотенце и бросила через правое плечо. В тот же миг разлилась река — широкая-преширокая, глубокая-преглубокая! Подскочила баба-яга к реке, от злости зубами заскрипела — не может через реку перебраться. Воротилась она домой, собрала своих быков и погнала к реке: — Пейте, мои быки! Выпейте всю реку до дна! Стали быки пить, а вода в реке не убывает. Рассердилась баба-яга, легла на берег, сама стала воду пить. Пила, пила, пила, пила, до тех пор пила, пока не лопнула. А девочка тем временем знай бежит да бежит. Вечером вернулся домой отец и спрашивает у жены: — А где же моя дочка? Баба говорит: — Она к тетушке пошла — иголочку да ниточку попросить, да вот задержалась что-то. Забеспокоился отец, хотел было идти дочку искать, а дочка домой прибежала, запыхалась, отдышаться не может. — Где ты была, дочка? — спрашивает отец. — Ах, батюшка! — отвечает девочка. — Меня мачеха посылала к своей сестре, а сестра ее — баба-яга, костяная нога. Она меня съесть хотела. Насилу я от нее убежала! Как узнал все это отец, рассердился он на злую бабу и выгнал ее грязным помелом вон из дому. И стал он жить вдвоем с дочкой, дружно да хорошо.

Морозко

Страшные сказки на ночь храбрым детям

Живало-бывало – жил дед да с другой женой. У деда была дочка, и у бабы была дочка.

Все знают, как за мачехой жить: перевернешься – бита и недовернешься – бита. А родная дочь что ни сделает – за все гладят по головке: умница.

Страшные сказки на ночь храбрым детям

Падчерица и скотину поила-кормила, дрова и воду в избу носила, печь топила, избу мела – еще до свету… Ничем старухе не угодишь – все не так, все худо.

Ветер хоть пошумит, да затихнет, а старая баба расходится – не скоро уймется. Вот мачеха и придумала падчерицу со свету сжить.

– Вези, вези ее, старик, – говорит мужу, – куда хочешь, чтобы мои глаза ее не видали! Вези ее в лес, на трескучий мороз.

Страшные сказки на ночь храбрым детям

Старик затужил, заплакал, однако делать нечего, бабы не переспоришь. Запряг лошадь:

– Садись, мила дочь, в сани.

Повез бездомную в лес, свалил в сугроб под большую ель и уехал.

Страшные сказки на ночь храбрым детям

Девушка сидит под елью, дрожит, озноб ее пробирает. Вдруг слышит – невдалеке Морозко по елкам потрескивает, с елки на елку доскакивает, пощелкивает. Очутился на той ели, под которой девица сидит, и сверху ее спрашивает:

– Тепло ли тебе, девица?

Страшные сказки на ночь храбрым детям

– Тепло, Морозушко, тепло, батюшка.

Морозко стал ниже спускаться, сильнее потрескивает, пощелкивает:

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

Она чуть дух переводит:

– Тепло, Морозушко, тепло, батюшка.

Морозко еще ниже спустился, пуще затрещал, сильнее защелкал:

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная? Тепло ли тебе, лапушка?

Девица окостеневать стала, чуть-чуть языком шевелит:

– Ой, тепло, голубчик Морозушко!

Тут Морозко сжалился над девицей, окутал ее теплыми шубами, отогрел пуховыми одеялами.

А мачеха по ней уж поминки справляет, печет блины и кричит мужу:

– Ступай, старый хрыч, вези свою дочь хоронить!

Страшные сказки на ночь храбрым детям

Поехал старик в лес, доезжает до того места – под большой елью сидит его дочь, веселая, румяная, в собольей шубе, вся в золоте, в серебре, и около – короб с богатыми подарками.

Страшные сказки на ночь храбрым детям

Старик обрадовался, положил все добро в сани, посадил дочь, повез домой.

А дома старуха печет блины, а собачка под столом:

– Тяф, тяф! Старикову дочь в злате, в серебре везут, а старухину замуж не берут.

Старуха бросит ей блин:

– Не так тявкаешь! Говори: «Старухину дочь замуж берут, а стариковой дочери косточки везут…»

Собака съест блин и опять:

– Тяф, тяф! Старикову дочь в злате, в серебре везут, а старухину замуж не берут.

Старуха блины ей кидала и била ее, а собачка – все свое… Вдруг заскрипели ворота, отворилась дверь, в избу идет падчерица – в злате-серебре, так и сияет. А за ней несут короб высокий, тяжелый.

Старуха глянула – и руки врозь…

– Запрягай, старый хрыч, другую лошадь! Вези, вези мою дочь в лес да посади на то же место…

Старик посадил старухину дочь в сани, повез ее в лес на то же место, вывалил в сугроб под высокой елью и уехал.

Старухина дочь сидит, зубами стучит.

А Морозко по лесу потрескивает, с елки на елку поскакивает, пощелкивает, на старухину дочь поглядывает:

Страшные сказки на ночь храбрым детям

– Тепло ли тебе, девица?

А она ему:

– Ой, студено! Не скрипи, не трещи, Морозко…

Морозко стал ниже спускаться, пуще потрескивать, пощелкивать:

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

– Ой, руки, ноги отмерзли! Уйди, Морозко…

Еще ниже спустился Морозко, сильнее приударил, затрещал, защелкал:

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

– Ой, совсем застудил! Сгинь, пропади, проклятый Морозко!

Страшные сказки на ночь храбрым детям

Рассердился Морозко, да так хватил, что старухина дочь окостенела.

Чуть свет старуха посылает мужа:

– Запрягай скорее, старый хрыч, поезжай за дочерью, привези ее в злате-серебре…

Старик уехал. А собачка под столом:

– Тяф, тяф! Старикову дочь женихи возьмут, а старухиной дочери в мешке косточки везут.

Старуха кинула ей пирог:

– Не так тявкаешь! Скажи: «Старухину дочь в злате-серебре везут…»

Страшные сказки на ночь храбрым детям

А собачка все свое:

– Тяф, тяф! Старухиной дочери в мешке косточки везут…

Заскрипели ворота, старуха кинулась встречать дочь. Рогожу отвернула, а дочь лежит в санях мертвая.

Заголосила старуха, да поздно.

Хаврошечка

Есть на свете люди хорошие, есть и похуже, есть и такие, которые своего брата не стыдятся.

К таким-то и попалась Крошечка-Хаврошечка. Осталась она сиротой, взяли ее эти люди, выкормили и над работой заморили: она и ткет, она и прядет, она и прибирает, она и за все отвечает.

А были у ее хозяйки три дочери. Старшая звалась Одноглазка, средняя Двуглазка, а меньшая Триглазка.

Дочери только и знали, что у ворот сидеть, на улицу глядеть, а Крошечка-Хаврошечка на них работала: их и обшивала, для них пряла и ткала – и слова доброго никогда не слыхала.

Выйдет, бывало, Крошечка-Хаврошечка в поле, обнимет свою рябую коровку, ляжет к ней на шейку и рассказывает, как ей тяжко жить-поживать:

– Коровушка-матушка! Меня бьют, журят, хлеба не дают, плакать не велят. К завтрашнему дню мне велено пять пудов напрясть, наткать, побелить и в трубы покатать.

Страшные сказки на ночь храбрым детям

А коровушка ей в ответ:

– Красная девица, влезь ко мне в одно ушко, а в другое вылезь – все будет сработано.

Так и сбывалось. Влезет Хаврошечка коровушке в одно ушко, вылезет из другого – все готово: и наткано, и побелено, и в трубы покатано.

Отнесет она холсты к хозяйке. Та поглядит, покряхтит, спрячет в сундук, а Крошечке-Хаврошечке еще больше работы задаст.

Хаврошечка опять придет к коровушке, обнимет ее, погладит, в одно ушко влезет, в другое вылезет и готовенькое возьмет, принесет хозяйке.

Вот хозяйка позвала свою дочь Одноглазку и говорит ей:

– Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая, поди догляди, кто сироте помогает: и ткет, и прядет, и в трубы катает?

Пошла Одноглазка с Хаврошечкой в лес, пошла с нею в поле, да забыла матушкино приказание, распеклась на солнышке, разлеглась на травушке. А Хаврошечка приговаривает:

– Спи, глазок, спи, глазок!

Глазок у Одноглазки и заснул. Пока Одноглазка спала, коровушка все наткала, и побелила, и в трубы скатала.

Так ничего хозяйка не дозналась и послала вторую дочь – Двуглазку:

– Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая, поди догляди, кто сироте помогает.

Двуглазка пошла с Хаврошечкой, забыла матушкино приказание, на солнышке распеклась, на травушке разлеглась. А Хаврошечка баюкает:

– Спи, глазок, спи, другой!

Двуглазка глаза и смежила. Коровушка наткала, побелила, в трубы накатала, а Двуглазка все спала.

Старуха рассердилась и на третий день послала третью дочь – Триглазку, а сироте еще больше работы задала.

Триглазка попрыгала, попрыгала, на солнышке разморилась и на травушку упала.

Хаврошечка поет:

– Спи, глазок, спи, другой!

А о третьем глазке и забыла.

Два глаза у Триглазки заснули, а третий глядит и все видит: как Хаврошечка корове в одно ушко влезла, в другое вылезла и готовые холсты подобрала.

Триглазка вернулась домой и матери все рассказала.

Старуха обрадовалась, на другой же день пришла к мужу:

– Режь рябую корову!

Старик и так и сяк:

– Что ты, старуха, в уме ли? Корова молодая, хорошая!

– Режь, да и только!

Делать нечего. Стал точить старик ножик. Хаврошечка про это спознала, в поле побежала, обняла рябую коровушку и говорит:

– Коровушка-матушка! Тебя резать хотят.

А коровушка ей отвечает:

– А ты, красная девица, моего мяса не ешь, а косточки мои собери, в платочек завяжи, в саду их схорони и никогда меня не забывай: каждое утро косточки водою поливай.

Старик зарезал коровушку. Хаврошечка все сделала, что коровушка ей завещала: голодом голодала, мяса ее в рот не брала, косточки ее зарыла и каждый день в саду поливала.

И выросла из них яблонька, да какая! Яблочки на ней висят наливные, листья шумят золотые, веточки гнутся серебряные. Кто ни едет мимо – останавливается, кто проходит близко – заглядывается.

Страшные сказки на ночь храбрым детям

Много ли времени прошло, мало ли – Одноглазка, Двуглазка и Триглазка гуляли раз по саду. На ту пору ехал мимо сильный человек – богатый, кудреватый, молодой. Увидел в саду наливные яблочки, стал затрагивать девушек:

– Девицы-красавицы, которая из вас мне яблочко поднесет, та за меня замуж пойдет.

Три сестры и бросились одна перед другой к яблоне.

А яблочки-то висели низко, под руками были, а тут поднялись высоко, далеко над головами.

Сестры хотели их сбить – листья глаза засыпают, хотели сорвать – сучки косы расплетают. Как ни бились, ни метались – руки изодрали, а достать не могли.

Подошла Хаврошечка – веточки к ней приклонились, и яблочки к ней опустились. Угостила она того сильного человека, и он на ней женился. И стала она в добре поживать, лиха не знать.

Сказка Фрау Труда

 Братья Гримм

Жила однажды маленькая девочка. Была она упрямая и чересчур любопытная. Бывало, отец с матерью ей что-нибудь скажут, а она их не послушается — ну, как тут беде не случиться? Вот говорит она раз отцу-матери:

— Я так много наслышалась о фрау Труде, что хотелось бы мне хоть разок у нее побывать; люди сказывают, что у нее так чудно и странно, и еще говорят, что в доме у ней всякие диковинки водятся, вот мне и любопытно на все это поглядеть.

Но отец с матерью строго-настрого ей запретили идти и сказали:

— Фрау Труда — женщина злая, она колдовством занимается; если ты к ней пойдешь, то мы и знать тебя больше не хотим.

Но девочка запрета родительского не послушалась и все-таки пошла к фрау Труде. Пришла она к ней, а фрау Труда и спрашивает ее:

— Ты чего такая бледная?

— Ах, — ответила девочка и вся так и задрожала, — я испугалась того, что увидела.

— А что ж ты увидела?

— Увидела я у вас на лестнице черного человека.

— Да это был угольщик.

— А еще увидела я зеленого человека.

— То был охотник.

— А еще увидела я красного человека.

— То был мясник.

— Ах, фрау Труда, как было мне страшно! Глянула я в окошко, а вас-то и не видать, а вместо вас черт с огненной головою.

— Ого! — сказала фрау Труда. — Так это ты видела самую настоящую ведьму; я уж давненько тебя тут поджидаю, все хочу, чтобы ты пришла да мне посветила.

И обратила она девушку в полено и кинула его в огонь. И когда оно как следует разгорелось, подсела она к очагу, стала греться и сказала:

— Вот теперь-то она светит ярко!

Илья Муромец и змей

Не в котором царстве, не в котором государстве жил-был мужичок и с хозяюшкою. Живет он богатой рукой, всего у него довольно, капитал хороший имеет. И говорят они промеж собой, сидя с хозяйкою:

— Вот, хозяйка, довольно всего у нас, только у нас детей нету; станем просить бога, авось господь нам создаст детище хотя бы напоследях, при старости.

Стали просить бога, и забрюхатела она, и время пришло — родила детище. Прошел год, и два, и три года прошли, ноги у него не ходят, а должно б ему ходить; восемнадцать годов прошло — все без ног сидит.

Вот пошел отец с матерью на покос убирать сено, и остался сын один. Приходит к нему нищенский братия и просит у него милостыньку:

— Хозяинушка! Сотвори старичку господню милостыньку Христа ради!

Вот он ему и говорит:

— Старичок господень, не могу я тебе подать милостыньку: я без ног.

Вошел старичок в избу.

— Ну-тка, — говорит, — встань-ка с постели, дай мне ковшичек.

Вот, взявши, дал ему ковшичек.

— Поди, — говорит, — принеси мне водицы.

Принес ему воды и подает в ручки:

— Извольте, старичок господень!

Вот он ему назад и отдает.

— Выпей, — говорит, — в ковше всеё воду.

Опять посылает он его за водою:

— Опять сходи, принеси другой ковшик воды.

Шедши он за водою за которое дерево ни ухватится — из корню выдернет. Старичок господень и спрашивает у него:

— Слышишь ли теперь в себе силу?

— Слышу, старичок господень! Сила теперь во мне есть большая: кабы утвердить в подвселенную такое кольцо, я бы смог поворотить подвселенную.

Как принес он другой ковшик, старичок господень выпил полковша, а другую половину дал ему выпить: силы у него и поубавилось.

— Будет, — говорит он, — с тебя и этой силы!

Помолился старичок господень богу и пошел домой.

— Оставайся, — говорит, — с богом!

Скучно ему лежать, и пошел он копать в лес, свою силу пробовать. И ужахнулся народ, что он сделал, сколько лесу накопал! Вот идет и отец с матерью с покосу. Что это такое? Лес весь вырыт; кто такой вырыл? Подходят ближе. Жена и говорит своему мужу:

— Хозяин, ведь это наш Илюшенька роет!

— Дура, — говорит он, — не может наш Илюшенька это сделать; пустяки, что это наш Илюшенька!

И подошли к нему:

— Ах, батюшка ты наш, как тебе господь создал это?

Вот и говорит Илья:

— Пришел ко мне старичок господень, милостыньку просить стал; я ему и отвечаю:

— Старичок господень, не могу я тебе милостыньку подать: я без ног.

Вот он ко мне и пришел в избу:

— Ну-тка, говорит, встань-ка с постели, дай мне ковшичек!

Встал я и дал ему ковшичек.

— Поди, говорит, принеси мне водицы.

Принес ему воды и подал в ручки.

— Выпей, — говорит старичок, — в ковше всеё воду!

Выпил — и стала во мне сила великая!

Вот сходятся мужики на улицу, говорят промеж собою:

— Вона какой он стал сильный, могучий богатырь! — называют этак мужики Илью. — Вишь он наделал какую копать! Надобно, — говорят, — в городе объявить про него.

Вот узнал об нем и государь, что есть такой сильный, могучий богатырь; призвал его к себе, и показался он государю, и нарядил его государь в платье, како следует. И показался он всем и служить стал хорошо. Вот и говорит государь:

— Сильный, могучий ты богатырь! Подымешь ли мой дворец под угол?

— Извольте, ваше царское величество! Хошь набок, как угодно подыму его.

Вот у царя дочь прекрасная, красавица такая, что не можно вздумать, ни взгадать, ни в бумаге пером написать. И показалась она ему оченно, и хочет с ней обвенчаться.

Вот как-то государь и поехал в друго государство к королю к другому. Приезжает к другому королю, а у другого короля тоже весьма хороша дочь, и повадился к ней змей летать об двенадцати голов, всеё ее иссушил: совсем извелась! Вот государь и говорит этому королю:

— У меня есть такой сильный, могучий богатырь, он убьет змея об двенадцати голов.

Король и просит:

— Пожалуйте — ко мне его пришлите.

Вот как приехал он в свое государство и разговаривает с своей государыней:

— У этакого-то короля повадился змей об двенадцати глав летать к дочери, всеё ее извел, иссосал.

И говорит:

— Илья Иванович! Не можешь ли ты послужить, его убить?

— Извольте, ваше царское величество, могу; я его убью.

Вот государь и говорит:

— На почте поедешь и трахтами пойдешь, так и так-то возьмешь.

— Я верхом один поеду, пожалуйте мне жеребца.

— Войди в конюшню, — говорит ему государь, — выбирай любого.

А дочь просит его в другой комнате:

— Не ездите, Илья Иванович; вас убьет змей об двенадцати головах, не сможете с ним сладить.

Он и говорит:

— Извольте оставаться и ничего не думать; я приеду в сохранности и в добром здоровье.

Пошел в конюшню жеребца себе выбирать; пришел к жеребцу к первому, наложил на жеребца руку, тот спотыкнулся; перепробовал всех жеребцов в конюшне: на которого ни наложит руку — всякий спотыкается, ни один не удержит. Пришел к самому последнему жеребцу — так, в забросе стоял, — ударил его по спине рукой; он только заржал. И говорит Илья:

— Вот мой верный слуга, не спотыкнулся!

Приходит к государю:

— Выбрал, ваше царское величество, себе жеребца, слугу верного.

Отпущают его с молебном, со добрыми порядками.

Сел на доброго коня, ехал долго ли, мало ли, подъезжает к горе: прекрутая, большая гора, и на ней все песок; насилу въехал. На горе стоит столб, на столбе подписано три дороги: по одной дороге ехать — сам сыт будешь, конь голоден; по другой дороге ехать — конь сыт, сам голоден; по третьей дороге ехать — самого убьют. Вот он взял да и поехал по этой дороге, по которой самого убьют; а он на себя надеялся. Долго ли, мало ли ехал лесами дремучими: не можно взглянуть — такой лес! А тут сделалась в лесу елань такая широкая, а на ней стоит избушка. Подъезжает он к избушке и говорит:

— Избушка, избушка! Стань к лесу задом, ко мне передом.

Избушка поворотилася, стала к лесу задом, к нему передом. Слезает он с доброго коня и привязывает его к столбу. И услышала это баба-яга и говорит:

— Кто такой невежа приехал? Русского духу и дед мой и прадед не слыхали, а таперьча и сама русский дух хочу очьми видеть.

Вот, взявши, ударила она жезлом по двери, и дверь отворилась. А у ней в руках коса кривая, и хочет она ею взять богатыря за шею и срезать ему голову.

— Постой, баба-яга! — говорит он. — Я с тобой поправлюсь.

Взял у ней выдернул косу эту из рук, схватил ее за волосы, ударил ее и говорит:

— Ты бы прежде спросила, какой я фамилии, какого роду и какого поведения и куды еду.

Вот она и спрашивает:

— Какой вы фамилии, какого роду и куда едете?

— Меня зовут Илья Иванович, а еду туда-то.

— Пожалуйте, — говорит, — Илья Иванович, ко мне в горницу.

Вот он и пошел к ней в горницу; она сажает его за стол, ставит на стол кушанья и напитки всякие и потчевает, а девушку послала баньку топить для него. Вот покушал он и выпарился, перестоял у нее сутки и собирается опять в путь-дорогу, куда надлежит.

— Извольте, — говорит баба-яга, — я напишу письмо к сестрице, чтоб она вас не тронула, а приняла бы с честью с хорошею... А то она вас убьет, как завидит!

Отдает ему письмо и провожает его с честью доброю, хорошею.

Вот садится богатырь на доброго коня и поехал лесами дремучими; ехал много ли, мало ли: не можно взглянуть — такой лес! И приезжает на елань — такая широкая елань, а на ней стоит избушка наслана. Подъезжает он к избушке, и слезает с добра коня, и привязывает своего добра коня к столбу. Услышала это баба-яга, что он привязывает к столбу коня, и закричала:

— Что такое? Русского духу и дед мой и прадед не слыхали, а таперьча и сама русский дух очьми хочу видеть.

Вот она ударила жезлом по двери; дверь отворилася. И хватает она его саблею по шее; он и говорит:

— Ты не моги со мною барахтаться! Вот тебе письмо сестрица прислала.

Она прочитала и принимает его с честью к себе в дом:

— Пожалуйте ко мне в гости!

Идет Илья Иванович. Она сажает его за стол и становит на стол кушанья всякие, напитки и наедки, потчевает, а сама послала девушку топить для него баньку. Покушавши, пошел выпарился в бане. Двое суток он у ней перестоял, сам отдохнул, и добрый конь его отдохнул. Стал на добра коня садиться, и провожает она его с честью.

— Ну, Илья Иванович, — говорит, — таперьча тебе не проехать; тут Соловей-разбойник ждет, на семи дубах у него гнездо свито, он не допустит на тридесять верст — свистом оглушит!

Вот он ехал долго ли, мало ли, подъезжает к тому месту, что послышал свист от Соловья-разбойника, и как до половины дороги доехал, конь его спотыкнулся. Вот он и говорит:

— Не спотыкайся, добрый конь, уж послужи мне.

Подъезжает к Соловью-разбойнику, он все свищет. Подъехавши к гнезду, взял стрелу, натянул и пустил в него — и упал Соловей с гнезда. Вот он его на земле и ударил однова, чтобы не до смерти убить, и посадил к себе в корока на седло, и едет к дворцу. Видят его из дворца и говорят:

— Соловей-разбойник везет кого-то в короках!

Подъезжает богатырь ко дворцу и подает бумагу. Подали королю от него бумагу; тот прочитал и приказал его впустить. Вот и говорит король Илье Ивановичу:

— Велите Соловью-разбойнику засвистать.

А Соловей-разбойник говорит:

— Вы бы накормили и напоили Соловья-разбойничка: у меня уста запеклися.

Вот и принесли ему винца, а он говорит:

— Что мне штофик! Вы бы бочоночек принесли мне порядочный.

Принесли ему бочонок вина, вылили в ведро. Он выпил зараз и говорит:

— Еще бы Соловью-разбойничку две ведерочки, так выпил бы! — да уж не дали ему.

И просит король:

— Ну, прикажи, — говорит, — ему засвистать.

Илья велел ему засвистать, а короля и всю его фамилию поставил к себе под руки, под мышки:

— А то, — говорит, — он оглушит вас!

Как засвистал Соловей-разбойник, насилу остановил его Илья Иванович, ударил его жезлом — он и перестал свистать, а то было попадали все!

Вот и говорит король Илье Ивановичу:

— Послужишь ты мне вот этакую службу, как я стану тебя просить? К моей дочери вот летает змей о двенадцати голов; как бы его убить?

— Извольте, ваше королевское величество! Что для вас угодно — все сделаю.

— Пожалуйста, Илья Иванович; вот в таком-то часу прилетит змей к моей дочери, так постарайся!

— Извольте, ваше королевское величество!..

Лежит королевна в своей комнате; в двенадцать часов и летит к ней змей. Вот и стали они драться: как ни ударит Илья, так с змея голова долой; как ни ударит, голова долой! Дрались много ли, мало ли время, осталась одна голова; и последнюю голову с него сшиб: ударил жезлом и расшиб ее всю. Радехонька же королевна встала, пришла к нему и его благодарила; доложила отцу с матерью, что убит змей: все-де головы посбивал! Король и говорит:

— Благодарю тебя; изволь послужить сколько-нибудь у меня.

— Нет, — говорит, — я поеду в свое государство.

Отпустил его король от себя с честью хорошею. Вот он и поехал опять тою же дорогою. Как приехал к первой бабе-яге ночевать, приняла она его с честию; и к другой приехал, и та приняла его с честью со всякою. Приехал в свое государство и подал государю от того короля бумагу. И государь принял его с честию, а дочь государева насилу дождалася:

— Ну, тятенька, извольте, я за него замуж пойду.

Отец с ней воли не снял:

— Ну, коли угодно, так поди!

Обвенчалися и таперьча живут.

О ведьмах

Поздним вечером приехал один казак в село, остановился у крайней избы и стал проситься:
— Эй, хозяин, пусти переночевать!
— Ступай, коли смерти не боишься.
«Что за речь такая!», — думает казак, поставил коня в сарай, дал ему корму и идет в избу.
Смотрит – и мужики, и бабы, и малые ребятишки – все навзрыд плачут да богу молятся; помолились и стали надевать чистые рубашки.
— Чего вы плачете? — спрашивает казак.
— Да вишь, — отвечает хозяин, — в нашем селе по ночам смерть ходит, в какую избу ни заглянет – так наутро клади всех жильцов в гроб да вези на погост. Нынешнюю ночь за нами очередь.
— Э, хозяин, не бойся, бог не выдаст, свинья не съест.
Хозяева полегли спать, а казак себе на уме – и глаз не смыкает.
В самую полночь отворилось окно, у окна показалась ведьма – вся в белом, взяла кропило, просунула руку в избу и только хотела кропить, как вдруг казак размахнул своей саблею и отсек ей руку по самое плечо. Ведьма заохала, завизжала, по-собачьи забрехала и убежала прочь. А казак поднял отрубленную руку, спрятал в свою шинель, кровь замыл и лег спать.
Поутру проснулись хозяева, смотрят – все до единого живы-здоровы, и несказанно обрадовались.
— Хотите, — говорит казак, — я вам смерть покажу? Соберите скорей всех сотников и десятников, да пойдемте ее по селу искать.
Тотчас собрались все сотники и десятники и пошли по домам, там нету, здесь нету, наконец добрались до пономарской избы.
— Вся ли семья твоя здесь налицо? — спрашивает казак.
— Нет, родимый! Одна дочка больна, на печи лежит.
Казак глянул на печь, а у девки рука отсечена, тут он объявил все, как было, вынул и показал отрубленную руку.
Мир наградил казака деньгами, а эту ведьму присудил утопить.

Королевна – Колдунья

В некотором королевстве жил-был король, у этого короля была дочь-волшебница. При королевском дворе проживал поп, а у попа был сынок десяти лет и каждый день ходил к одной старушке – грамоте учиться. Раз случилось ему поздно вечером идти с ученья, проходя мимо дворца, глянул он на одно окошечко. У того окошечка сидит королевна, убирается: сняла с себя голову, мылом намылила, чистой водой вымыла, волосы гребнем расчесала, заплела косу и надела потом голову на старое место. Мальчик диву дался: «Вишь, какая хитрая! Прямая колдунья!». Воротился домой и стал всем рассказывать, как он королевну без головы видел.
Вдруг расхворалась-разболелась королевская дочь, призвала отца и стала ему наказывать:
— Если я помру, то заставьте поповского сына три ночи сряду надо мною Псалтырь читать.
Померла королевна, положили ее в гроб и вынесли в церковь.
Король призывает попа:
— Есть у тебя сын?
— Есть, ваше величество.
— Пусть, — говорит, — читает над моей дочерью Псалтырь три ночи сряду.
Поп воротился домой и велел сыну изготовиться.
Утром пошел попович учиться и сидит над книгою такой скучный.
— О чем запечалился? — спрашивает его старушка.
— Как мне не печалиться, коли я совсем пропал?
— Да что с тобой? Говори толком.
— Так и так, бабушка! Надо читать над королевною, а она ведь колдунья!
— Я прежде тебя это ведала! Только не бойся, вот тебе ножик, когда придешь в церковь, очерти около себя круг, читай Псалтырь да назад не оглядывайся. Что бы там ни было, какие бы страсти ни представлялись – знай свое, читай да читай! А если назад оглянешься – совсем пропадешь!
Вечером пришел мальчик в церковь, очертил ножом около себя круг и принялся за Псалтырь. Пробило двенадцать часов, с гроба поднялась крышка, королевна встала, выбежала и закричала:
— А, теперь ты узнаешь, как под моими окнами подсматривать да людям рассказывать!
Стала на поповича бросаться, да никак через круг перейти не может, тут начала она напускать разные страсти, только что ни делала – он все читает да читает, никуда не оглядывается. А как стало светать, бросилась королевна в гроб и со всего размаху повалилась в него – как попало!
На другую ночь то же приключилось, попович ничего не убоялся, до самого рассвета безостановочно читал, а поутру пошел к старухе. Она спрашивает:
— Ну что, видел страсть?
— Видел, бабушка!
— Нынче еще страшнее будет! Вот тебе молоток и четыре гвоздя – забей их по четырем углам гроба, а как станешь Псалтырь читать – молоток против себя поставь.
Вечером пришел попович в церковь и сделал все так, как научила старушка. Пробило двенадцать часов, гробовая крышка на пол упала, королевна встала и начала летать по всем сторонам да грозить поповичу, то напускала большие страсти, а теперь еще больше: чудится поповскому сыну, что в церкви пожар сделался, пламя так все стены и охватило, а он стоит себе да читает, назад не оглядывается. Перед рассветом королевна в гроб бросилась, и тотчас пожара как не бывало – все наважденье сгинуло!
Поутру приходит в церковь король, смотрит – гроб открыт, в гробу королевна кверху спиной лежит.
— Что такое? — спрашивает мальчика.
Тот ему рассказал, как и что было. Король приказал забить своей дочери осиновый кол в грудь и зарыть ее в землю, а поповича наградил казною и разными угодьями.

Леший

Одна поповна, не спросясь ни отца, ни матери, пошла в лес гулять и пропала без вести. Прошло три года. В этом самом селе, где жили ее родители, был смелый охотник: каждый божий день ходил с собакой да с ружьем по дремучим лесам.
Раз идет он по лесу, вдруг собака его залаяла, и песья шерсть на ней щетиною встала. Смотрит охотник, а перед ним на лесной тропинке лежит колода, на колоде мужик сидит, лапоть ковыряет, подковырнет лапоть, да на месяц погрозит:
— Свети, свети, ясен месяц!
Дивно стало охотнику, отчего так, думает, собою мужик – еще молодец, а волосом как лунь сед? Только подумал это, а он словно мысль его угадал:
— Оттого, — говорит, — я и сед, что чертов дед!
Тут охотник и смекнул, что перед ним не простой мужик, а леший; нацелился ружьем – бац! – и угодил ему в самое брюхо. Леший застонал, повалился было через колоду, да тотчас же привстал и потащился в чащу. Следом за ним побежала собака, а за собакою охотник пошел.
Шел, шел и добрел до горы; в той горе расщелина, в расщелине избушка стоит. Входит в избушку, смотрит: леший на лавке валяется – совсем издох, а возле него сидит девица да горько плачет:
— Кто теперь меня поить-кормить будет!
— Здравствуй, красная девица, — говорит ей охотник, — скажи, чья ты и откудова?
— Ах, добрый молодец! Я и сама не ведаю, словно я и вольного света не видала и отца с матерью не знавала.
— Ну, собирайся скорей! Я тебя выведу на святую Русь.
Взял ее собою и повел из лесу, идет да по деревьям все метки кладет. А эта девица была лешим унесена, прожила у него целые три года, вся-то обносилась, оборвалась – как есть совсем голая! А стыда не ведает.
Пришли на село, охотник стал выспрашивать: не пропадала ли у кого девка? Выискался поп.
— Это, — говорит, — моя дочка!
Прибежала попадья:
— Дитятко ты мое милое! Где ты была столько времени? Не чаяла тебя и видеть больше!
А дочь смотрит, только глазами хлопает – ничего не понимает, да уж после стала помаленьку приходить в себя…
Поп с попадьей выдали ее замуж за того охотника и наградили его всяким добром. Стали было искать избушку, в которой она проживала у лешего, долго плутали по лесу, только не нашли.

Лихо одноглазое

Жил один кузнец.
— Что, — говорит, — я горя никакого не видал. Говорят, лихо на свете есть, пойду поищу себе лихо.
Взял и пошел, выпил хорошенько и пошел искать лихо. Навстречу ему портной.
— Здравствуй!
— Здравствуй!
— Куда идешь?
— Что, брат, все говорят: лихо на свете есть, я никакого лиха не видал, иду искать.
— Пойдем вместе. И я хорошо живу и не видал лиха, пойдем поищем.
Вот они шли, шли, зашли в лес, в густой, темный, нашли маленькую дорожку, пошли по ней – по узенькой дорожке. Шли, шли по этой дорожке, видят: изба стоит большая. Ночь, некуда идти.
— Сём, — говорят, — зайдем в эту избу.
Вошли — никого нету, пусто, нехорошо. Сели себе и сидят.
Вот и идет высокая женщина, худощавая, кривая, одноокая.
— А! — говорит. — У меня гости. Здравствуйте.
— Здравствуй, бабушка! Мы пришли ночевать к тебе.
— Ну, хорошо, будет что поужинать мне!
Они перепугались. Вот она пошла, беремя дров большое принесла, принесла беремя дров, поклала в печку, затопила. Подошла к ним, взяла одного, портного, и зарезала, посадила в печку и убрала.
Кузнец сидит и думает: что делать, как быть? Она взяла – поужинала. Кузнец смотрит в печку и говорит:
— Бабушка, я кузнец.
— Что умеешь делать-ковать?
— Да я все умею.
— Скуй мне глаз.
— Хорошо, — говорит, — да есть ли у тебя веревка? Надо тебя связать, а то ты не дашься, я бы тебе вковал глаз.
Она пошла, принесла две веревки, одну потоньше, а другую толще. Вот он связал ее одною, которая была потоньше.
— Ну-ка, бабушка, повернися!
Она повернулась и разорвала веревку.
— Ну, — говорит, — нет, бабушка! Эта не годится.
Взял он толстую веревку да этою веревкою скрутил ее хорошенько.
— Повернись-ка, бабушка!
Вот она повернулась – не порвала. Вот он взял шило, разжег его, наставил на глаз-то ей на здоровый, взял топор да обухом как вдарит по шилу. Она как повернется – и разорвала веревку, да села на пороге.
— А, злодей, теперича не уйдешь от меня!
Он видит, что опять лихо ему, сидит, думает: что делать?
Потом пришли с поля овцы, она загнала овец в свою избу ночевать. Вот кузнец ночевал ночь.
Поутру стала она овец выпускать. Он взял шубу, да вывернул шерстью вверх, да в рукава-то надел и подполз к ней, как овечка. Она все по одной выпускала, как хватит за спинку, так и выкинет ее. И он подполз, она и его хватила за спинку и выкинула.
Выкинула его, он встал и говорит:
— Прощай, лихо! Натерпелся я от тебя лиха, теперь ничего не сделаешь.
Она говорит:
— Постой, еще натерпишься, ты не ушел!
И пошел кузнец опять в лес по узенькой тропинке. Смотрит, в дереве топорик с золотой ручкой, захотел себе взять. Вот он взялся за этот топорик, рука и пристала к нему. Что делать? Никак не оторвешь. Оглянулся назад: идет к нему лихо и кричит:
— Вот ты, злодей, и не ушел!
Кузнец вынул ножичек, в кармане у него был, и давай эту руку пилить, отрезал ее и ушел.
Пришел в свою деревню и начал показывать руку, что теперь видел лихо.
— Вот, — говорит, — посмотрите – каково оно. Я, — говорит, — без руки, а товарища моего совсем съела.
Тут и сказке конец.

Красные башмаки

Жила-была девочка, премиленькая, прехорошенькая, но очень бедная, и летом ей приходилось ходить босиком, а зимою — в грубых деревянных башмаках, которые ужасно натирали ей ноги.

В деревне жила старушка башмачница. Вот она взяла да и сшила, как умела, из обрезков красного сукна пару башмачков. Башмаки вышли очень неуклюжие, но сшиты были с добрым намерением, — башмачница подарила их бедной девочке. Девочку звали Карен.

Она получила и обновила красные башмаки как раз в день похорон своей матери. Нельзя сказать, чтобы они годились для траура, но других у девочки не было; она надела их прямо на голые ноги и пошла за убогим соломенным гробом.

В это время по деревне проезжала большая старинная карета и в ней — важная старая барыня. Она увидела девочку, пожалела и сказала священнику:

— Послушайте, отдайте мне девочку, я позабочусь о ней.

Карен подумала, что все это вышло благодаря ее красным башмакам, но старая барыня нашла их ужасными и велела сжечь. Карен приодели и стали учить читать и шить. Все люди говорили, что она очень мила, зеркало же твердило: «Ты больше чем мила, ты прелестна».

В это время по стране путешествовала королева со своей маленькой дочерью, принцессой. Народ сбежался ко дворцу; была тут и Карен. Принцесса, в белом платье, стояла у окошка, чтобы дать людям посмотреть на себя. У нее не было ни шлейфа, ни короны, зато на ножках красовались чудесные красные сафьяновые башмачки; нельзя было и сравнить их с теми, что сшила для Карен башмачница. На свете не могло быть ничего лучшего этих красных башмачков!

Карен подросла, и пора было ей конфирмоваться; ей сшили новое платье и собирались купить новые башмаки. Лучший городской башмачник снял мерку с ее маленькой ножки. Карен со старой госпожой сидели у него в мастерской; тут же стоял большой шкаф со стеклами, за которыми красовались прелестные башмачки и лакированные сапожки. Можно было залюбоваться на них, но старая госпожа не получила никакого удовольствия: она очень плохо видела. Между башмаками стояла и пара красных, они были точь-в-точь как те, что красовались на ножках принцессы. Ах, что за прелесть! Башмачник сказал, что они были заказаны для графской дочки, да не пришлись по ноге.

— Это ведь лакированная кожа? — спросила старая барыня. — Они блестят!

— Да, блестят! — ответила Карен.

Башмачки были примерены, оказались впору, и их купили. Но старая госпожа не знала, что они красные, — она бы никогда не позволила Карен идти конфирмоваться в красных башмаках, а Карен как раз так и сделала.

Все люди в церкви смотрели на ее ноги, когда она проходила на свое место. Ей же казалось, что и старые портреты умерших пасторов и пасторш в длинных черных одеяниях и плоеных круглых воротничках тоже уставились на ее красные башмачки. Сама она только о них и думала, даже в то время, когда священник возложил ей на голову руки и стал говорить о святом крещении, о союзе с богом и о том, что она становится теперь взрослой христианкой. Торжественные звуки церковного органа и мелодичное пение чистых детских голосов наполняли церковь, старый регент подтягивал детям, но Карен думала только о своих красных башмаках.

После обедни старая госпожа узнала от других людей, что башмаки были красные, объяснила Карен, как это неприлично, и велела ей ходить в церковь всегда в черных башмаках, хотя бы и в старых.

В следующее воскресенье надо было идти к причастию. Карен взглянула на красные башмаки, взглянула на черные, опять на красные и — надела их.

Погода была чудная, солнечная; Карен со старой госпожой прошли по тропинке через поле; было немного пыльно.

У церковных дверей стоял, опираясь на костыль, старый солдат с длинною, странною бородой: она была скорее рыжая, чем седая. Он поклонился им чуть не до земли и попросил старую барыню позволить ему смахнуть пыль с ее башмаков. Карен тоже протянула ему свою маленькую ножку.

— Ишь, какие славные бальные башмачки! — сказал солдат. — Сидите крепко, когда запляшете!

И он хлопнул рукой по подошвам.

Старая барыня дала солдату скиллинг и вошла вместе с Карен в церковь.

Все люди в церкви опять глядели на ее красные башмаки, все портреты — тоже. Карен преклонила колена перед алтарем, и золотая чаша приблизилась к ее устам, а она думала только о своих красных башмаках, — они словно плавали перед ней в самой чаше.

Карен забыла пропеть псалом, забыла прочесть «Отче наш».

Народ стал выходить из церкви; старая госпожа села в карету, Карен тоже поставила ногу на подножку, как вдруг возле нее очутился старый солдат и сказал:

— Ишь, какие славные бальные башмачки! Карен не удержалась и сделала несколько па, и тут ноги ее пошли плясать сами собою, точно башмаки имели какую-то волшебную силу. Карен неслась все дальше и дальше, обогнула церковь и все не могла остановиться. Кучеру пришлось бежать за нею вдогонку, взять ее на руки и посадить в карету. Карен села, а ноги ее все продолжали приплясывать, так что доброй старой госпоже досталось немало пинков. Пришлось наконец снять башмаки, и ноги успокоились.

Приехали домой; Карен поставила башмаки в шкаф, но не могла не любоваться на них.

Старая госпожа захворала, и сказали, что она не проживет долго. За ней надо было ухаживать, а кого же это дело касалось ближе, чем Карен. Но в городе давался большой бал, и Карен пригласили. Она посмотрела на старую госпожу, которой все равно было не жить, посмотрела на красные башмаки — разве это грех? — потом надела их — и это ведь не беда, а потом... отправилась на бал и пошла танцевать.

Но вот она хочет повернуть вправо — ноги несут ее влево, хочет сделать круг по зале — ноги несут ее вон из залы, вниз по лестнице, на улицу и за город. Так доплясала она вплоть до темного леса.

Что-то засветилось между верхушками деревьев. Карен подумала, что это месяц, так как виднелось что-то похожее на лицо, но это было лицо старого солдата с рыжею бородой. Он кивнул ей и сказал:

— Ишь, какие славные бальные башмачки!

Она испугалась, хотела сбросить с себя башмаки, но они сидели крепко; она только изорвала в клочья чулки; башмаки точно приросли к ногам, и ей пришлось плясать, плясать по полям и лугам, в дождь и в солнечную погоду, и ночью и днем. Ужаснее всего было ночью!

Танцевала она танцевала и очутилась на кладбище; но все мертвые спокойно спали в своих могилах. У мертвых найдется дело получше, чем пляска. Она хотела присесть на одной бедной могиле, поросшей дикою рябинкой, по не тут-то было! Ни отдыха, ни покоя! Она все плясала и плясала... Вот в открытых дверях церкви она увидела ангела в длинном белом одеянии; за плечами у него были большие, спускавшиеся до самой земли крылья. Лицо ангела было строго и серьезно, в руке он держал широкий блестящий меч.

— Ты будешь плясать, — сказал он, — плясать в своих красных башмаках, пока не побледнеешь, не похолодеешь, не высохнешь, как мумия! Ты будешь плясать от ворот до ворот и стучаться в двери тех домов, где живут гордые, тщеславные дети; твой стук будет пугать их! Будешь плясать, плясать!..

— Смилуйся! — вскричала Карен.

Но она уже не слышала ответа ангела — башмаки повлекли ее в калитку, за ограду кладбища, в поле, по дорогам и тропинкам. И она плясала и не могла остановиться.

Раз утром она пронеслась в пляске мимо знакомой двери; оттуда с пением псалмов выносили гроб, украшенный цветами. Тут она узнала, что старая госпожа умерла, и ей показалось, что теперь она оставлена всеми, проклята, ангелом господним.

И она все плясала, плясала, даже темною ночью. Башмаки несли ее по камням, сквозь лесную чащу и терновые кусты, колючки которых царапали ее до крови. Так доплясала она до маленького уединенного домика, стоявшего в открытом поле. Она знала, что здесь живет палач, постучала пальцем в оконное стекло и сказала:

— Выйди ко мне! Сама я не могу войти к тебе, я пляшу!

И палач отвечал:

— Ты, верно, не знаешь, кто я? Я рублю головы дурным людям, и топор мой, как вижу, дрожит!

— Не руби мне головы! — сказала Карен. — Тогда я не успею покаяться в своем грехе. Отруби мне лучше ноги с красными башмаками.

И она исповедала весь свой грех. Палач отрубил ей ноги с красными башмаками, — пляшущие ножки понеслись по полю и скрылись в чаще леса.

Потом палач приделал ей вместо ног деревяшки, дал костыли и выучил ее псалму, который всегда поют грешники. Карен поцеловала руку, державшую топор, и побрела по полю.

— Ну, довольно я настрадалась из-за красных башмаков! — сказала она. — Пойду теперь в церковь, пусть люди увидят меня!

И она быстро направилась к церковным дверям: вдруг перед нею заплясали ее ноги в красных башмаках, она испугалась и повернула прочь.

Целую неделю тосковала и плакала Карен горькими слезами; но вот настало воскресенье, и она сказала:

— Ну, довольно я страдала и мучилась! Право же, я не хуже многих из тех, что сидят и важничают в церкви!

И она смело пошла туда, но дошла только до калитки, — тут перед нею опять заплясали красные башмаки. Она опять испугалась, повернула обратно и от всего сердца покаялась в своем грехе.

Потом она пошла в дом священника и попросилась в услужение, обещая быть прилежной и делать все, что сможет, без всякого жалованья, из-за куска хлеба и приюта у добрых людей. Жена священника сжалилась над ней и взяла ее к себе в дом. Карен работала не покладая рук, но была тиха и задумчива. С каким вниманием слушала она по вечерам священника, читавшего вслух Библию! Дети очень полюбили ее, но когда девочки болтали при ней о нарядах и говорили, что хотели бы быть на месте королевы, Карен печально качала головой.

В следующее воскресенье все собрались идти в церковь; ее спросили, не пойдет ли она с ними, но она только со слезами посмотрела на свои костыли. Все отправились слушать слово божье, а она ушла в свою каморку. Там умещались только кровать да стул; она села и стала читать псалтырь. Вдруг ветер донес до нее звуки церковного органа. Она подняла от книги свое залитое слезами лицо и воскликнула:

— Помоги мне, господи!

И вдруг ее всю осияло, как солнцем, — перед ней очутился ангел господень в белом одеянии, тот самый, которого она видела в ту страшную ночь у церковных дверей. Но теперь в руках он держал не острый меч, а чудесную зеленую ветвь, усеянную розами. Он коснулся ею потолка, и потолок поднялся высоко-высоко, а на том месте, до которого дотронулся ангел, заблистала золотая звезда. Затем ангел коснулся стен — они раздались, и Карен увидела церковный орган, старые портреты пасторов и пасторш и весь народ; все сидели на своих скамьях и пели псалмы. Что это, преобразилась ли в церковь узкая каморка бедной девушки, или сама девушка каким-то чудом перенеслась в церковь?.. Карен сидела на своем стуле рядом с домашними священника, и когда те окончили псалом и увидали ее, то ласково кивнули ей, говоря:

— Ты хорошо сделала, что тоже пришла сюда, Карен!

— По милости божьей! — отвечала она.

Торжественные звуки органа сливались с нежными детскими голосами хора. Лучи ясного солнышка струились в окно прямо на Карен. Сердце ее так переполнилось всем этим светом, миром и радостью, что разорвалось. Душа ее полетела вместе с лучами солнца к богу, и там никто не спросил ее о красных башмаках.

Медведь – липовая нога

 Жили-были старик со старухой.

Посеяли они репку. Вот повадился медведь репку у них воровать. Старик пошел посмотреть и видит: много репы нарвано да разбросано кругом.

Воротился он домой и рассказывает старухе. А она ему говорит:

Да кто же репу нарвал? Если бы люди, так унесли бы. Наверное, это медведь проказит! Поди-ка, старик, покарауль вора! —

Старик взял топор и пошел караулить на ночь. Лег под плетень и лежит. Вдруг приходит медведь и давай таскать репу — нагреб целое беремя и полез через плетень.

Старик вскочил, бросил в него топором и отрубил ему лапу. Сам убежал, спрятался. Заревел медведь и ушел на трех лапах в лес.

Старик взял отрубленную лапу, принес домой:

На, старуха, вари. —

Старуха ободрала медвежью лапу, варить поставила, шерсть с кожи общипала, на кожу села и начала шерсть прясть. Старуха прядет. А медведь сделал себе липовую ногу и пошел к старику со старухой.

Вот медведь идет, нога поскрипывает, он сам приговаривает:

Скырлы, скырлы, скырлы, —

На липовой ноге,

На березовой клюке.

Все по селам спят,

По деревням спят,

Одна баба не спит —

На моей коже сидит,

Мою шерсть прядет,

Мое мясо варит.

Старуха услышала это и говорит:

Поди-ка ты, старик, запри дверь, медведь идет… —

А медведь уже в сени вошел, дверь отворяет, сам приговаривает:

Скырлы, скырлы, скырлы, —

На липовой ноге,

На березовой клюке.

Все по селам спят,

По деревням спят,

Одна баба не спит —

На моей коже сидит,

Мою шерсть прядет,

Мое мясо варит.

В те поры старик со старухой испугались. Старик спрятался на полати под корыто, а старуха — на печь, под черные рубахи. Медведь влез в избу, стал искать старика со старухой да и угодил в подполье.

Тут собрался народ, и убили медведя…

 

Сказка о том, кто ходил страху учиться

Братья Гримм

Было у отца двое сыновей. Старший был умен и толков, все у него ладилось, а младший был дурень: ничего как следует не понимал и к ученью был неспособен; посмотрят на него люди, бывало, и скажут:

— С этим придется отцу немало еще повозиться!

Если надо было что-нибудь сделать, то старший сын с делом всегда управится; но если отец велит ему что-нибудь принести, а время позднее или совсем к ночи, а дорога идет через кладбище или мимо какого-нибудь другого мрачного места, он всегда отвечал:

— Ох, батюшка, не пойду я туда, мне страшно! — потому что был он боязлив.

Или, бывало, вечером начнут рассказывать у камелька всякие такие небылицы, что у иного мороз по коже пробирает, и скажут подчас слушатели: «Ах, как страшно!», а младший сидит себе в углу, тоже слушает, и никак ему невдомек, что это значит — страшно.

— Вот все говорят: «Мне страшно! Страшно!», а мне вот ничуть не страшно. Это, пожалуй, дело такое, в котором я тоже ничего не смыслю.

Однажды и говорит ему отец:

— Эй, послушай, ты, там в углу! Ты вон гляди какой уже большой вырос и силы набрался, надо будет тебе тоже чему-нибудь научиться, чтобы хлеб себе зарабатывать. Видишь, как брат твой старается, а ты ни к чему не гож.

— Эх, батюшка, — ответил младший сын, — я бы охотно чему-нибудь научился; и раз уж на то пошло, то хотелось бы мне научиться, чтоб было мне страшно; в этом деле, видно, я еще ничего не смыслю.

Услыхав это, старший брат посмеялся и подумал: «Боже ты мой, какой, однако, у меня брат дурень, из него никогда ничего не получится; кто хочет чем-нибудь сделаться, должен быть изворотлив».

Вздохнул отец и говорит младшему сыну:

— Уж чему-чему, а страху ты должен научиться; но на хлеб себе этим вряд ли ты заработаешь.

А тут вскоре зашел к ним в гости пономарь. Стал ему отец на свою беду жаловаться и рассказал, что младший сын у него несмышленый — ничего не знает, ничему не учится.

— Вы только подумайте, спрашиваю я у него, чем ты хлеб себе зарабатывать хочешь, а он говорит: хотел бы я страху научиться.

— Если уж на то пошло, — ответил пономарь, — этому он мог бы у меня научиться; вы его только ко мне пришлите, а я уж его пообтешу как следует.

Отец остался этим доволен и подумал: «Вот все ж таки парня как-нибудь да пристрою».

И вот взял его пономарь жить у себя в доме, и должен был парень звонить в колокол. Спустя несколько дней разбудил его раз пономарь в полночь, велел ему встать, взобраться на колокольню и звонить в колокол.

«Уж теперь-то ты страху научишься», — подумал пономарь, а сам тайком пробрался на колокольню; и только парень взобрался наверх и успел повернуться, чтоб взяться за веревку от колокола, видит — стоит на лестнице, как раз напротив окошка, какая-то фигура в белом.

— Кто это? — крикнул он; но фигура в белом ничего не ответила и не двинулась, не шелохнулась.

— Отвечай, — закричал парень, — или убирайся прочь отсюда, здесь тебе по ночам делать нечего!

Но пономарь продолжал стоять и даже с места не сдвинулся, чтоб парень подумал, что это стоит привидение.

Крикнул парень второй раз:

— Чего тебе здесь надобно? Коли ты человек порядочный, то отвечай, а не то я сброшу тебя вниз с лестницы.

Тут пономарь подумал: «До этого дело, пожалуй, не дойдет», — он не проронил ни звука и стоял, точно вкопанный. Парень окликнул его в третий раз, но напрасно: тогда он подбежал и сбросил привидение с лестницы вниз, и покатилось оно с десяти ступенек, да так и осталось лежать в углу.

Отзвонил парень в колокол, вернулся домой и, ни слова не сказав, улегся в постель и продолжал себе спать дальше. Долго дожидалась своего мужа пономариха, а он все не возвращался. Наконец стало ей страшно, она разбудила парня и спрашивает:

— Не знаешь ли ты, куда это мой муж запропал? Ведь он на колокольню взобрался раньше тебя.

— Не знаю, — ответил парень, — но я видел, что кто-то стоял на лестнице напротив слухового окошка, ничего не отвечал, уходить не хотел, я и счел его за вора и сбросил вниз. Сходите туда да поглядите, не он ли это, а то мне, право, будет жалко.

Кинулась пономариха туда и нашла своего мужа; он лежал в углу и стонал, — сломал себе ногу.

Она принесла его с колокольни и бросилась, громко причитая, к отцу парня.

— А парень-то ваш, — сказала она, — большой беды наделал, сбросил моего мужа вниз с лестницы, и тот сломал ногу. Забирайте-ка вы от нас своего шалопая.

Испугался отец, прибежал туда и начал бранить сына:

— Что это у тебя за проделки такие, уж не сам ли черт тебе их внушил?

— Батюшка, — ответил сын, — да выслушайте меня, я-то вовсе тут не виноват. Пономарь стоял на колокольне ночью, как человек, замысливший недоброе дело; я не знал, кто это, и трижды просил его отозваться или уйти.

— Эх, сказал отец, будет мне с тобой одно только горе. Убирайся ты с моих глаз долой, я и знать тебя больше не хочу.

— Хорошо, батюшка, я охотно уйду, но вы уж погодите, пока наступит день; я тогда уйду от вас и пойду страху учиться, — вот и обучусь ремеслу, что меня прокормить сможет.

— Учись себе чему хочешь, — сказал отец, — мне все равно. На тебе пятьдесят талеров, ступай с ними куда хочешь, да только не смей говорить никому, откуда ты родом и кто твой отец, а то мне за тебя стыдно будет.

— Ладно, батюшка, как вам будет угодно; а если вы от меня большего не требуете, то я выполню все как следует.

Только стало светать, сунул юноша в карман свои пятьдесят талеров и вышел на большую дорогу; шел он и все твердил про себя одно и то же: «Вот если б стало мне страшно! Вот если б стало мне страшно!»

Услыхал эти слова какой-то прохожий и подошел к нему. Прошли они некоторое время вместе и увидели виселицу, и говорит ему тот прохожий:

— Видишь, вон стоит дерево, а на нем семеро с дочкой заплечных дел мастера свадьбу справили и теперь летать обучаются. Садись-ка ты под этим деревом, и как дождешься ночи, то и страху научишься.

— Ежели это все, — ответил парень, — то дело это нетрудное; раз я так скоро научусь страху, то ты получишь от меня за это пятьдесят талеров; только приходи ко мне утром пораньше.

Подошел парень к виселице, уселся под нею и стал сумерек дожидаться. Стало ему холодно, и он развел костер; но к полуночи поднялся такой холодный ветер, что, несмотря на костер, он никак не мог согреться. И начал ветер раскачивать повешенных, и они толкали один другого то туда, то сюда, и он подумал: «Я вот зябну внизу у костра, а каково же им там наверху мерзнуть да друг об дружку стукаться». А так как был он жалостлив, то приставил лесенку, взобрался на виселицу, отвязал всех одного за другим и стащил всех семерых вниз. Потом он раздул огонь, разгорелось пламя сильней, и он усадил всех вокруг костра греться. Сидели они не двигаясь, и вдруг загорелась на них одежда. Тогда он говорит:

— Вы будьте с огнем поосторожней, а не то я вас вздерну опять на виселицу.

Но мертвецы ничего не слыхали, они молчали и не обратили вниманья на то, что их лохмотья горят. Тут рассердился он и говорит:

— Ежели вы не будете осторожны, то я выручать вас не стану, а сгореть вместе с вами у меня нет никакой охоты, — и повесил их всех одного за другим опять. Потом он подсел к костру и уснул. Является на другое утро к нему тот прохожий получить с него пятьдесят талеров и говорит:

— Ну, теперь ты узнал, что такое страх?

— Нет, — ответил парень, — да откуда же мне было его узнать-то?

Ведь те, что там наверху, и рта не раскрыли и такими дураками оказались, что сожгли все свои старые лохмотья.

Понял тогда прохожий, что пятидесяти талеров ему с него не получить, и сказал, уходя:

— Такого я еще ни разу на свете не видывал.

И отправился парень дальше своей дорогой и принялся снова про себя бормотать:

— Ах, если бы стало мне страшно! Ах, если бы стало мне страшно!

Услыхал это один извозчик, который шел сзади него, и спрашивает:

— Кто ты такой?

— Не знаю, — ответил парень.

Начал извозчик его расспрашивать:

— А ты откуда?

— Не знаю.

— А кто твой отец?

— Этого мне говорить не велено.

— А что ж ты это все про себя бормочешь?

— Э-э, — ответил парень, — да я хотел, чтоб мне стало страшно, да никто не может меня этому научить.

— Не болтай глупостей, — сказал извозчик, — только ступай со мной, и уж я тебе докажу, что я это сделаю.

Отправился парень вместе с извозчиком. Подошли они под вечер к харчевне и решили в ней заночевать. Входит парень в комнату и говорит опять:

— Вот если б стало мне страшно! Если б стало мне страшно!

Услыхал то хозяин харчевни, засмеялся и сказал:

— Если тебе этого так хочется, то случай для этого здесь, пожалуй, подвернется.

— Ах, помолчал бы ты лучше, — сказала хозяйка, — не один уже смельчак жизнью своей поплатился, и жаль мне красивых глаз, если они больше света не увидят.

Но парень ответил:

— Ежели это и вправду так трудно, то мне бы хотелось этому научиться, ведь ради этого я и отправился странствовать.

И он не давал хозяину покоя до тех пор, пока тот наконец не рассказал ему, что неподалеку находится заколдованный замок, где страху научиться уж наверняка можно, если парень только согласится провести там три ночи подряд.

И обещал король тому, кто на это дело отважится, отдать дочь свою в жены; а королевна — самая красивая девушка, какая только есть на свете; и запрятаны в замке большие сокровища, которые стерегут злые духи; и если эти сокровища расколдовать, то сделают они бедняка богатым. И будто много людей побывало в этом замке, но никто из них до сих пор назад не вернулся.

Пришел парень на другое утро к королю и говорит:

— Если будет дозволено, то хотелось бы мне очень провести три ночи в заколдованном замке.

Посмотрел на него король, и так как парень ему понравился, то сказал он:

— Вдобавок ты можешь попросить у меня еще три вещи, но это должны быть предметы неодушевленные; ты их можешь взять с собой в замок.

Парень ответил:

— В таком случае я прошу дать мне огня, столярный станок и токарный вместе с резцом.

Король велел отнести все это днем для него в замок. С наступлением ночи поднялся парень туда, развел в комнате огонь, поставил рядом с собой столярный станок, а сам на токарный уселся.

— Ах, если б стало мне страшно! — сказал он. — Но, пожалуй, я и здесь страху не научусь.

Собрался он в полночь разворошить огонь, стал его раздувать, и вдруг в углу что-то закричало: «Мяу-мяу! Как нам холодно!»

— Эй, вы, дураки, — крикнул парень, — чего кричите? Ежели вам холодно, то ступайте сюда, подсаживайтесь к огню и грейтесь.

И только он это сказал, как прыгнули к нему две громадные черные кошки, уселись рядом с ним по бокам и дико на него поглядели своими огненными глазами. Только они согрелись, и говорят:

— Приятель, а давай-ка в карты сыграем.

— Отчего ж не сыграть, — ответил парень, — но покажите-ка сперва мне ваши лапы.

И выпустили кошки свои когти.

— Э-э, — сказал он, — да какие у вас, однако, длинные когти! Постойте-ка, их надо будет сначала маленько пообстричь.

И он схватил кошек за шиворот, поднял их на столярный станок и крепко прикрутил им лапы.

— Я вас узнал по когтям, — сказал он, — и в карты играть у меня охота пропала.

Он убил их и выбросил за окошко в воду. Только угомонил он этих двух и хотел было подсесть опять к своему камельку, как вдруг появились из всех углов и закоулков черные кошки и черные псы на раскаленных цепях; их становилось всё больше и больше, и ему некуда было от них податься; они страшно кричали, наступали на огонь, разбросали его и хотели было его потушить.

Некоторое время он смотрел на это спокойно, но наконец это его разозлило, он схватил свой резец и крикнул: «Прочь отсюда, сволочь!» — и кинулся на них. Часть из них успела отскочить в сторону, а других он убил и выбросил в пруд. Потом он вернулся назад, раздул опять из искры огонек, и глаза стали у него смежаться: захотелось ему поспать. Оглянулся он — видит в углу большую кровать.

— Это как раз мне кстати, — сказал он и улегся в нее. Но только хотел он закрыть глаза, как начала кровать сама двигаться и покатилась по всему замку.

— Оно, пожалуй, ничего, — сказал он, — но лучше бы она остановилась.

Но кровать продолжала катиться, будто в нее запрягли шестерик лошадей, — через пороги и лестницы, то вниз, то вверх; и вдруг — гуп-гуп! — опрокинулась кровать вверх ножками, и словно какая гора на него навалилась. Но парень посбрасывал с себя одеяла и подушки, выбрался и сказал:

— Ну, пусть себе катается тот, у кого есть на это охота, — лег у своего очага и проспал до самого утра.

Наутро явился король и, увидев, что парень лежит на земле, подумал, что его погубили привидения и что он уже мертвый. И сказал король:

— А жалко мне парня-красавца.

Услыхал это парень, поднялся и говорит:

— Нет, до этого еще далеко!

Удивился король, обрадовался и спросил, что здесь с ним было.

— Все было хорошо, — ответил юноша, — одна ночь прошла, пройдут и две остальные.

Пришел парень к хозяину харчевни, а тот так и вытаращил глаза от изумления.

— Не думал я никак, — сказал он, — увидеть тебя в живых. Ну что, научился страху?

— Нет, — ответил тот, — все было попусту. Ах, если бы кто рассказал мне, что это такое!

На вторую ночь отправился парень опять в старый замок, подсел к камельку и завел снова свою старую песенку: «Если б стало мне страшно!» Наступила полночь, послышались шумы и стуки, сперва тихие, потом посильнее, потом опять стало тихо; и показалась наконец из трубы с громким воплем половина человека и рухнула прямо перед ним.

— Гей, — крикнул парень, — а где же другая половина? Этого мало!

Снова поднялся шум, все загрохотало, загремело, завыло, и вот выпала из трубы и другая половина.

— Постой, — сказал парень, — я сперва раздую для тебя огонек.

Раздул, оглянулся, видит — сомкнулись обе половины, и страшный человек уселся на его место.

— Такого уговору у нас не было, — сказал парень, — скамейка моя.

Хотел было человек его столкнуть, но парень не поддался, толкнул его со всей силы и уселся опять на свое место.

И выпало затем из трубы один за другим много еще таких же людей. Они притащили кости мертвецов и два черепа, расставили их и начали играть в кегли.

Захотелось и парню сыграть тоже, вот он и спрашивает:

— Послушайте-ка, вы, нельзя ли и мне с вами сыграть?

— Пожалуй, если деньги у тебя водятся.

— Денег достаточно, — сказал парень, — да кегли-то у вас недостаточно круглые.

Взял он черепа, поставил их на токарный станок, пообточил, и стали они покруглей.

— Так-то будут они лучше кататься, — сказал он. — Эге, теперь дело пойдет веселей!

Сыграл он с ними и проиграл немного денег. Но вот пробило двенадцать часов, и вмиг всё перед ним исчезло. Он улегся и спокойно уснул.

Приходит на другое утро король узнать, как там было дело.

— Ну, каково пришлось тебе на сей раз? — спросил он.

— Да я в кегли играл, — ответил парень, — и несколько геллеров проиграл.

— А разве тебе не было страшно?

— Да что вы, — сказал парень, — весело было. Эх, узнать бы мне только, что такое страх!

На третью ночь уселся парень опять на станок и с такой досадой говорит:

— Эх-х, если бы стало мне страшно!

А время уже подошло к ночи, и вот явилось шестеро громадных людей, они принесли погребальные носилки.

А парень и говорит:

— Ага, это, должно быть, мой двоюродный братец, что несколько дней тому назад умер, — и он поманил его пальцем и кликнул:

— Ступай сюда, братец, ступай!

Они опустили гроб на землю, парень подошел к нему и снял крышку: и лежал в нем мертвец. Пощупал парень ему лицо, и было оно как лед холодное.

— Погоди, — сказал он, — я тебя маленько обогрею, — подошел к очагу, согрел руку и положил ее мертвецу на лицо, но тот остался холодным. Тогда вытащил парень мертвеца из гроба, подсел к камельку, положил мертвеца к себе на колени и начал растирать ему руки, чтоб кровь разошлась по жилам. Но когда и это не помогло, то парню пришло в голову: «Если лечь с ним в постель вместе, то можно будет лучше его согреть», — и он перенес мертвеца на постель, укрыл его и улегся с ним рядом. Тут вскоре мертвец согрелся и задвигался. А парень и говорит:

— Вот видишь, братец, я тебя и отогрел!

Тут поднялся мертвец и крикнул:

— А теперь я тебя задушу!

— Что? — сказал парень.— Так-то ты меня хочешь отблагодарить? Раз так, то возвращайся опять к себе в гроб, — и он поднял мертвеца, бросил его в гроб и прикрыл крышкой; потом явилось шестеро человек и его унесли.

— Всё никак не становится мне страшно, — сказал парень, — этак, пожалуй, я за всю свою жизнь страху не научусь!

Тогда выступил вперед один из людей, он был ростом повыше остальных и на вид такой страшный; но был он стар, и была у него длинная седая борода.

— Ах ты мальчишка! — крикнул он. — Ты скоро узнаешь, что такое страх, ты должен умереть.

— Не так-то уж скоро, — ответил парень, — ведь я-то должен сам при этом присутствовать.

— Нет, уж тебя я схвачу, — пригрозило страшилище.

— Потише, потише, нечего руки протягивать! Если ты силен, то и я не слабей тебя, а может, и посильней буду.

— Это мы посмотрим, — сказал старик, — если ты посильнее меня, то я тебя отпущу; подходи, давай-ка померяемся!

И он повел его по темным переходам в кузницу, взял топор и одним махом вогнал наковальню в землю.

— Я сумею еще почище, — сказал парень, — и подошел к другой наковальне.

Старик, желая посмотреть, стал рядом, и белая его борода опустилась до самой земли. Тут схватил парень топор, расколол наковальню надвое и защемил заодно бороду старика.

— Вот ты и попался, — сказал парень, — теперь твой черед помирать. — Он схватил железный лом и кинулся с ним на старика. Начал старик стонать и просить над ним сжалиться и пообещал парню большие богатства. Вытащил тогда парень топор и отпустил старика.

Повел его старик опять в замок и показал ему в подземелье три сундука, полных золотом.

— Одна часть золота, — сказал он, — беднякам, другая — королю, а третья часть — тебе.

Между тем пробило двенадцать часов, и дух исчез, и парень остался один в потемках.

— Однако выбраться отсюда я, пожалуй, сумею, — сказал он и стал пробираться ощупью; нашел дорогу в комнату и уснул у своего очага.

Приходит утром король и спрашивает:

— Ну что, теперь-то ты страху научился?

— Нет, — ответил юноша, — да и что тут было? Побывал здесь мой покойный двоюродный братец, и приходил какой-то бородач, много денег мне указал в подземелье, но что такое страх, так мне до сих пор никто и не сказал.

И сказал король:

— Ты замок этот расколдовал и можешь теперь на моей дочери жениться.

— Это очень хорошо, — ответил парень, — но что такое страх, я так до сих пор и не знаю.

Вот принесли наверх из подземелья золото и отпраздновали свадьбу, но молодой король, как ни любил свою жену и как ни был ею доволен, все же всегда повторял:

— Если бы стало мне страшно, если бы стало мне страшно!

Наконец ей это надоело. И говорит раз служанка королеве:

— В этом деле я помогу, уж он страху научится.

Пошла она к ручью, что протекал в саду, и набрала полный ушат пескарей. Ночью, только молодой король уснул, стащила жена с него одеяло и вылила на него полный ушат холодной воды с пескарями, и начали маленькие рыбки прыгать и барахтаться по телу молодого короля, тут он проснулся да как закричит:

— Ой, милая жена, как мне страшно, как страшно! Да, теперь я уж знаю, что такое страх!

 

Девочка, которая наступила на хлеб

Ганс Христиан Андерсен

Вы, конечно, слышали о девочке, которая наступила на хлеб, чтобы не запачкать башмачков, слышали и о том, как плохо ей потом пришлось. Об этом и написано, и напечатано.
Она была бедная, но гордая и спесивая девочка. В ней, как говорится, были дурные задатки. Крошкой она любила ловить мух и обрывать у них крылышки; ей нравилось, что мухи из летающих насекомых превращались в ползающих. Ловила она также майских и навозных жуков, насаживала их на булавки и подставляла им под ножки зеленый листик или клочок бумаги. Бедное насекомое ухватывалось ножками за бумагу, вертелось и изгибалось, стараясь освободиться от булавки, а Инге смеялась:

— Майский жук читает! Ишь, как переворачивает листок! С летами она становилась скорее хуже, чем лучше; к несчастью своему, она была прехорошенькая, и ей хоть и доставались щелчки, да все не такие, какие следовало.

— Крепкий нужен щелчок для этой головы! — говаривала ее родная мать. — Ребенком ты часто топтала мой передник, боюсь, что выросши ты растопчешь мне сердце!

Так оно и вышло.

Инге поступила в услужение к знатным господам, в помещичий дом. Господа обращались с нею, как со своей родной дочерью, и в новых нарядах Инге, казалось, еще похорошела, зато и спесь ее все росла да росла.

Целый год прожила она у хозяев, и вот они сказали ей:

— Ты бы навестила своих стариков, Инге!

Инге отправилась, но только для того, чтобы показаться родным в полном своем параде. Она уже дошла до околицы родной деревни, да вдруг увидала, что около пруда стоят и болтают девушки и парни, а неподалеку на камне отдыхает ее мать с охапкой хвороста, собранного в лесу. Инге — марш назад: ей стало стыдно, что у нее, такой нарядной барышни, такая оборванная мать, которая вдобавок сама таскает из лесу хворост. Инге даже не пожалела, что не повидалась с родителями, ей только досадно было.

Прошло еще полгода.

— Надо тебе навестить своих стариков, Инге! — опять сказала ей госпожа. — Вот тебе белый хлеб, снеси его им. То-то они обрадуются тебе!

Инге нарядилась в самое лучшее платье, надела новые башмаки, приподняла платьице и осторожно пошла по дороге, стараясь не запачкать башмачков, — ну, за это и упрекать ее нечего. Но вот тропинка свернула на болотистую почву; приходилось пройти по грязной луже. Не долго думая, Инге бросила в лужу свой хлеб, чтобы наступить на него и перейти лужу, не замочив ног. Но едва она ступила на хлеб одною ногой, а другую приподняла, собираясь шагнуть на сухое место, хлеб начал погружаться с нею все глубже и глубже в землю — только черные пузыри пошли по луже!

Вот какая история!

Куда же попала Инге? К болотнице в пивоварню. Болотница приходится теткой лешим и лесным девам; эти-то всем известны: про них и в книгах написано, и песни сложены, и на картинах их изображали не раз, о болотнице же известно очень мало; только когда летом над лугами подымается туман, люди говорят, что «болотница пиво варит!» Так вот, к ней-то в пивоварню и провалилась Инге, а тут долго не выдержишь! Клоака — светлый, роскошный покой в сравнении с пивоварней болотницы! От каждого чана разит так, что человека тошнит, а таких чанов тут видимо-невидимо, и стоят они плотно-плотно один возле другого; если же между некоторыми и отыщется где щелочка, то тут сейчас наткнешься на съежившихся в комок мокрых жаб и жирных лягушек. Да, вот куда попала Инге! Очутившись среди этого холодного, липкого, отвратительного живого месива, Инге задрожала и почувствовала, что ее тело начинает коченеть. Хлеб крепко прильнул к ее ногам и тянул ее за собою, как янтарный шарик соломинку.

Болотница была дома; пивоварню посетили в этот день гости: черт и его прабабушка, ядовитая старушка. Она никогда не бывает праздною, даже в гости берет с собою какое-нибудь рукоделье: или шьет из кожи башмаки, надев которые человек делается непоседой, или вышивает сплетни, или, наконец, вяжет необдуманные слова, срывающиеся у людей с языка, — все во вред и на пагубу людям! Да, чертова прабабушка — мастерица шить, вышивать и вязать!

Она увидала Инге, поправила очки, посмотрела на нее еще и сказала:

«Да она с задатками! Я попрошу вас уступить ее мне в память сегодняшнего посещения! Из нее выйдет отличный истукан для передней моего правнука!»

Болотница уступила ей Инге, и девочка попала в ад — люди с задатками могут попасть туда и не прямым путем, а окольным!

Передняя занимала бесконечное пространство; поглядеть вперед — голова закружится, оглянуться назад — тоже. Вся передняя была запружена изнемогающими грешниками, ожидавшими, что вот-вот двери милосердия отворятся. Долгонько приходилось им ждать! Большущие, жирные, переваливающиеся с боку на бок пауки оплели их ноги тысячелетней паутиной; она сжимала их, точно клещами, сковывала крепче медных цепей. Кроме того, души грешников терзались вечной мучительной тревогой. Скупой, например, терзался тем, что оставил ключ в замке своего денежного ящика, другие... да и конца не будет, если примемся перечислять терзания и муки всех грешников!

Инге пришлось испытать весь ужас положения истукана; ноги ее были словно привинчены к хлебу.

«Вот и будь опрятной! Мне не хотелось запачкать башмаков, и вот каково мне теперь! — говорила она самой себе. — Ишь, таращатся на меня!» Действительно, все грешники глядели на нее; дурные страсти так и светились в их глазах, говоривших без слов; ужас брал при одном взгляде на них!

«Ну, на меня-то приятно и посмотреть! — думала Инге. — Я и сама хорошенькая и одета нарядно!» И она повела на себя глазами — шея у нее не ворочалась. Ах, как она выпачкалась в пивоварне болотницы! Об этом она и не подумала! Платье ее все сплошь было покрыто слизью, уж вцепился ей в волосы и хлопал ее по шее, а из каждой складки платья выглядывали жабы, лаявшие, точно жирные охрипшие моськи. Страсть, как было неприятно! «Ну, да и другие-то здесь выглядят не лучше моего!» — утешала себя Инге.

Хуже же всего было чувство страшного голода. Неужели ей нельзя нагнуться и отломить кусочек хлеба, на котором она стоит? Нет, спина не сгибалась, руки и ноги не двигались, она вся будто окаменела и могла только водить глазами во все стороны, кругом, даже выворачивать их из орбит и глядеть назад. Фу, как это выходило гадко! И вдобавок ко всему этому явились мухи и начали ползать по ее глазам взад и вперед; она моргала глазами, но мухи не улетали — крылья у них были общипаны, и они могли только ползать. Вот была мука! А тут еще этот голод! Под конец Инге стало казаться, что внутренности ее пожрали самих себя, и внутри у нее стало пусто, ужасно пусто!

— Ну, если это будет продолжаться долго, я не выдержу! — сказала Инге, но выдержать ей пришлось: перемены не наступало.

Вдруг на голову ей капнула горячая слеза, скатилась по лицу на грудь и потом на хлеб; за нею другая, третья, целый град слез. Кто же мог плакать об Инге?

А разве у нее не оставалось на земле матери? Горькие слезы матери, проливаемые ею из-за своего ребенка, всегда доходят до него, но не освобождают его, а только жгут, увеличивая его муки. Ужасный, нестерпимый голод был, однако, хуже всего! Топтать хлеб ногами и не быть в состоянии отломить от него хоть кусочек! Ей казалось, что все внутри ее пожрало само себя, и она стала тонкой, пустой тростинкой, втягивавшей в себя каждый звук. Она явственно слышала все, что говорили о ней там, наверху, а говорили-то одно дурное. Даже мать ее, хоть и горько, искренно оплакивала ее, все-таки повторяла: «Спесь до добра не доводит! Спесь и сгубила тебя, Инге! Как ты огорчила меня!»

И мать Инге/и все там, наверху, уже знали о ее грехе, знали, что она наступила на хлеб и провалилась сквозь землю. Один пастух видел все это с холма и рассказал другим.

— Как ты огорчила свою мать, Инге! — повторяла мать. — Да я другого и не ждала!

«Лучше бы мне и не родиться на свет! — думала Инге. — Какой толк из того, что мать теперь хнычет обо мне!»

Слышала она и слова своих господ, почтенных людей, обращавшихся с нею, как с дочерью: «Она большая грешница! Она не чтила даров Господних, попирала их ногами! Не скоро откроются для нее двери милосердия!»

«Воспитывали бы меня получше, построже! — думала Инге. — Выгоняли бы из меня пороки, если они во мне сидели!»

Слышала она и песню, которую сложили о ней люди, песню о спесивой девочке, наступившей на хлеб, чтобы не запачкать башмаков. Все распевали ее.

«Как подумаю, чего мне ни пришлось выслушать и выстрадать за мою провинность! — думала Инге. — Пусть бы и другие поплатились за свои! А скольким бы пришлось! У, как я терзаюсь!»

И душа Инге становилась еще грубее, жестче ее оболочки.

— В таком обществе, как здесь, лучше не станешь! Да я и не хочу! Ишь, таращатся на меня! — говорила она и вконец ожесточилась и озлобилась на всех людей. — Обрадовались, нашли теперь, о чем галдеть! У, как я терзаюсь!

Слышала она также, как историю ее рассказывали детям, и малютки называли ее безбожницей.

— Она такая гадкая! Пусть теперь помучается хорошенько! — говорили дети.

Только одно дурное слышала о себе Инге из детских уст. Но вот раз, терзаясь от голода и злобы, слышит она опять свое имя и свою историю. Ее рассказывали одной невинной, маленькой девочке, и малютка вдруг залилась слезами о спесивой, суетной Инге.

— И неужели она никогда не вернется сюда, наверх? — спросила малютка.

— Никогда! — ответили ей.

— А если она попросит прощения, обещает никогда больше так не делать?

— Да она вовсе не хочет просить прощения!

— Ах, как бы мне хотелось, чтобы она попросила прощения! — сказала девочка и долго не могла утешиться. — Я бы отдала свой кукольный домик, только бы ей позволили вернуться на землю! Бедная, бедная Инге!

Слова эти дошли до сердца Инге, и ей стало как будто полегче: в первый раз нашлась живая душа, которая сказала: «бедная Инге!» — и не прибавила ни слова о ее грехе. Маленькая, невинная девочка плакала и просила за нее!.. Какое-то странное чувство охватило душу Инге; она бы, кажется, заплакала сама, да не могла, и это было новым мучением.

На земле годы летели стрелою, под землею же все оставалось по-прежнему. Инге слышала свое имя все реже и реже — на земле вспоминали о ней все меньше и меньше. Но однажды долетел до нее вздох:

«Инге! Инге! Как ты огорчила меня! Я всегда это предвидела!» Это умирала мать Инге.

Слышала она иногда свое имя и из уст старых хозяев.

Хозяйка, впрочем, выражалась всегда смиренно: «Может быть, мы еще свидимся с тобою, Инге! Никто не знает, куда попадет!»

Но Инге-то знала, что ее почтенной госпоже не попасть туда, куда попала она.

Медленно, мучительно медленно ползло время.

И вот Инге опять услышала свое имя и увидела, как над нею блеснули две яркие звездочки: это закрылась на земле пара кротких очей. Прошло уже много лет с тех пор, как маленькая девочка неутешно плакала о «бедной Инге»: малютка успела вырасти, состариться и была отозвана Господом Богом к Себе. В последнюю минуту, когда в душе вспыхивают ярким светом воспоминания целой жизни, вспомнились умирающей и ее горькие слезы об Инге, да так живо, что она невольно воскликнула:

«Господи, может быть, и я, как Инге, сама того не ведая, попирала ногами Твои всеблагие дары, может быть, и моя душа была заражена спесью, и только Твое милосердие не дало мне пасть ниже, но поддержало меня! Не оставь же меня в последний мой час!»

И телесные очи умирающей закрылись, а духовные отверзлись, и так как Инге была ее последней мыслью, то она и узрела своим духовным взором то, что было скрыто от земного — увидала, как низко пала Инге. При этом зрелище благочестивая душа залилась слезами и явилась к престолу Царя Небесного, плача и молясь о грешной душе так же искренно, как плакала ребенком. Эти рыдания и мольбы отдались эхом в пустой оболочке, заключавшей в себе терзающуюся душу, и душа Инге была как бы подавлена этой нежданной любовью к ней на небе. Божий ангел плакал о ней! Чем она заслужила это? Измученная душа оглянулась на всю свою жизнь, на все содеянное ей и залилась слезами, каких никогда не знавала Инге. Жалость к самой себе наполнила ее: ей казалось, что двери милосердия останутся для нее запертыми на веки вечные! И вот, едва она с сокрушением сознала это, в подземную пропасть проник луч света, сильнее солнечного, который растопляет снежного истукана, слепленного на дворе мальчуганами, и быстрее, чем тает на теплых губках ребенка снежинка, растаяла окаменелая оболочка Инге. Маленькая птичка молнией взвилась из глубины на волю. Но, очутившись среди белого света, она съежилась от страха и стыда — она всех боялась, стыдилась и поспешно спряталась в темную трещину в какой-то полуразрушившейся стене. Тут она и сидела, съежившись, дрожа всем телом, не издавая ни звука, — у нее и не было голоса. Долго сидела он так, прежде чем осмелилась оглядеться и полюбоваться великолепием Божьего мира. Да, великолепен был Божий мир! Воздух был свеж и мягок, ярко сиял месяц, деревья и кусты благоухали; в уголке, где укрылась птичка, было так уютно, а платьице на ней было такое чистенькое, нарядное. Какая любовь, какая красота были разлиты в Божьем мире! И все мысли, что шевелились в груди птички, готовы были вылиться в песне, но птичка не могла петь, как ей ни хотелось этого; не могла она ни прокуковать, как кукушка, ни защелкать, как соловей! Но Господь слышит даже немую хвалу червяка и услышал и эту безгласную хвалу, что мысленно неслась к небу, как псалом, звучавший в груди Давида, прежде чем он нашел для него слова и мелодию.

Немая хвала птички росла день ото дня и только ждала случая вылиться в добром деле.

Настал сочельник. Крестьянин поставил у забора шест и привязал к верхушке его необмолоченный сноп овса — пусть и птички весело справят праздник Рождества Спасителя!

В рождественское утро встало солнышко и осветило сноп; живо налетели на угощение щебетуньи-птички. Из расщелины в стене тоже раздалось: «пи! пи!» Мысль вылилась в звуке, слабый писк был настоящим гимном радости: мысль готовилась воплотиться в добром деле, и птичка вылетела из своего убежища. На небе знали, что это была за птичка.

Зима стояла суровая, воды были скованы толстым льдом, для птиц и зверей лесных наступили трудные времена. Маленькая пташка летала над дорогой, отыскивая и находя в снежных бороздах, проведенных санями, зернышки, а возле стоянок для кормежки лошадей — крошки хлеба; но сама она съедала всегда только одно зернышко, одну крошку, а затем сзывала кормиться других голодных воробышков. Летала она и в города, осматривалась кругом и, завидев накрошенные из окна милосердной рукой кусочки хлеба, тоже съедала лишь один, а все остальное отдавала другим.

В течение зимы птичка собрала и раздала такое количество хлебных крошек, что все они вместе весили столько же, сколько хлеб, на который наступила Инге, чтобы не запачкать башмаков. И когда была найдена и отдана последняя крошка, серые крылья птички превратились в белые и широко распустились.

— Вон летит морская ласточка! — сказали дети, увидав белую птичку.

Птичка то ныряла в волны, то взвивалась навстречу солнечным лучам — и вдруг исчезла в этом сиянии. Никто не видел, куда она делась.

— Она улетела на солнышко! — сказали дети.

Можжевеловое дерево

Братья Гримм

Две тысячи лет тому назад или, во всяком случае, давным-давно жил-был на свете богач вместе со своей красивой и доброй женой. Крепко любили они друг друга. Одного им не хватало для полного счастья, не было у них детей, но как бы им ни хотелось их иметь, и как бы долго ни молилась жена целыми днями и ночами, дети у них все не появлялись.

А находился перед их домом двор, и росло в том дворе можжевеловое дерево. Однажды зимой стояла женщина под тем деревом и чистила яблоко, порезала себе палец, и капля крови упала на снег.

– Ах, – сказала женщина, – если бы родился у меня ребенок, румяный, как кровь, и белый, как снег!

Только она это вымолвила, екнуло у нее сердце с надеждой, и стало ей радостно на душе. Пошла она домой с чувством уверенности, что все будет хорошо.

Прошел один месяц, и растаял снег.

Прошло два месяца, и все зазеленело.

Прошло три месяца, и распустились на земле цветы.

Прошло четыре месяца, и побеги на всех деревьях в лесу окрепли и переплелись между собой, и запели птицы так громко, что зазвенел лес, и опали с деревьев цветы.

Прошло пять месяцев, и стояла однажды женщина под можжевеловым деревом, от которого шел такой приятный аромат, что сердце у нее затрепетало в груди, и упала она на колени от радости.

Прошло шесть месяцев, сделались плоды большие и сочные, и пришло к ней спокойствие.

Когда прошло семь месяцев, набрала она можжевеловых ягод и столько их съела, что сделалась больной и печальной.

После того как прошел восьмой месяц, позвала она своего мужа, заплакала и сказала:

– Если я умру, похорони меня под можжевеловым деревом.

Почувствовала жена себя спокойней, когда он пообещал ей это, а затем прошел еще один месяц, и родился ребенок, и был он белый, как снег, и румяный, как кровь. Увидала она его, сердце не выдержало такой радости, и она умерла.

Горько рыдая, похоронил ее муж под можжевеловым деревом. Прошло немного времени, и душевные муки, терзавшие его поначалу, улеглись, и хотя бывало, он и всплакнет, но уж не так горько, как раньше. А прошло еще некоторое время, и женился он во второй раз.

Родилась от второй жены у него дочка, а ребенок от первой жены, румяный, как кровь, и белый, как снег, был мальчик. Вторая жена любила свою дочку, а всякий раз, когда взглянет на мальчика, сразу чувствует, как переполняет ее сердце ненависть. Она знала, что унаследует сын все богатство своего отца, и боялась, что ее дочь ничего не получит.

Прознав об этом, поселился в ее сердце дьявол, и не позволял ей ни о чем другом думать. С тех пор не давала она мальчику прохода: шлепала его, била, кричала на него, заставляла стоять в углу и так запугала бедного ребенка, что тот боялся из школы домой возвращаться, потому что не было там ему покоя.

Вот зашла как-то раз мачеха в чулан, а ее маленькая дочка, которую звали Марлинкен, вошла следом и говорит:

– Мама, можно мне яблочко?

– Конечно, дитятко, – ответила женщина и достала ей из сундука сочное красное яблоко. А была на том сундуке тяжелая крышка с большим острым железным замком.

– Мама, а братцу можно тоже яблочко? – спросила Марлинкен.

Услыхав про мальчика, рассердилась женщина, но сдержалась и сказала:

– Конечно, можно, когда он из школы придет.

Взглянула в окно и увидела, что тот как раз возвращается домой, и словно дьявол в нее вселился. Отобрала она у дочки яблоко и сказала:

– Не получишь ты яблоко раньше своего брата.

Бросила яблоко в сундук и закрыла его, а Марлинкен поднялась в свою комнату.

Когда мальчик зашел в дом, заставил дьявол женщину притвориться, и сказала она ласково:

– Сыночек, хочешь яблочка?

Но в глазах ее сверкала ярость.

– Мама, – сказал мальчик, – ты выглядишь такой сердитой! Да, я хочу яблоко.

Мачеха уже не могла остановиться, она должна была пойти дальше.

– Пойдем со мной, – сказала она, поднимая крышку сундука. – Выбери сам себе яблочко. Нагнись сюда, вот так, самые лучшие внизу…

Как только мальчик нагнулся, подтолкнул ее нечистый, и бац! Она захлопнула крышку сундука, голова мальчика упала и закатилась между красными яблоками.

Тут ужасно испугалась мачеха и подумала: «Что же мне теперь делать? Хотя, возможно, есть способ». Она бегом поднялась в свою комнату и достала из комода белый шейный платок, потом усадила мальчика на стул рядом с кухонной дверью, приставила ему голову к шее и так обвязала ее платком, что ничего не было видно. Затем она вложила ему яблоко в руку и прошла на кухню поставить кипятиться воду на плиту.

Зашла на кухню Марлинкен и говорит:

– Мама, братец сидит у двери с яблоком в руке, а лицо у него такое белое-белое. Я попросила его дать мне яблочко, а он ничего не ответил, и стало мне страшно.

– А ты ступай обратно и поговори с ним еще раз, – сказала мать, – а если он тебе не ответит, дай ему пощечину.

Подошла Марлинкен к мальчику и говорит:

– Братец, дай мне яблочко.

Но он сидел, не двигаясь, и ничего не отвечал, тут дала она ему пощечину, и отлетела его голова. Бедная Марлинкен похолодела от ужаса, закричала, побежала к матери и запричитала:

– Ох, мама, мамочка, сбила я голову братцу!

Она всхлипывала и рыдала, и ничто не могло ее утешить.

– Ах, Марлинкен, дрянная ты девчонка, – сказала мать, – что ж ты наделала?! Но успокойся, тихо, никому об этом не говори. Поправить все равно ничего уже нельзя. Мы никому не скажем, а из него мы рагу сделаем.

Взяла мать мальчика, порубила его на куски, положила их в котел. Марлинкен все никак не могла перестать плакать, и так много ее слез попало в воду, что и соли не надо было класть.

Вот пришел домой отец и сел за стол. Огляделся и говорит:

– А где мой малыш?

Поставила мачеха большое блюдо с рагу на стол. А Марлинкен все сокрушается и плачет.

А отец опять спрашивает:

– Где же мой сын? Почему его нет за столом?

– Ах, – отвечает мать, – да он ушел проведать семью своего двоюродного дедушки по материнской линии. Он собирался погостить у них немного.

– Но почему? Он даже со мной не попрощался!

– Ему так хотелось пойти. Он сказал, что пробудет у них полтора месяца. Не волнуйся, они за ним приглядят.

– Ладно, но меня это огорчает, – сказал отец. – Он не должен бы уходить вот так, не спросив меня. Жаль, что его нет с нами. Ему следовало бы попрощаться.

Принялся он за еду, а потом спросил:

– Марлинкен, доченька, почему ты плачешь? Твой братец вернется, не беспокойся.

Съел он немного рагу и говорит:

– Ах, жена, это самое лучшее рагу, которое я когда-либо пробовал. Оно восхитительно! Дай-ка мне добавки. А вы двое совсем не едите. У меня такое чувство, что это все мне достанется.

И он съел все блюдо до последнего кусочка, а кости под стол бросал.

Марлинкен пошла к своему комоду и достала самый лучший шелковый платок. Затем собрала под столом все косточки, сложила их в платок, завязала и вынесла наружу. Она столько плакала, что слез у нее не осталось, только кровь из глаз капала.

Положила она косточки под можжевеловое дерево на зеленую траву и, как только сделала это, почувствовала, что стало легко ей на сердце, и она перестала плакать.

И начало можжевеловое дерево покачиваться. Стали ветки на нем то раздвигаться, то опять сходиться, как будто кто в ладоши хлопает. И тут среди ветвей собралась золотистая пыль, а затем взметнулась вверх, как пламя, и из пламени вылетела прекрасная птица, которая взлетела высоко-высоко, беззаботно распевая и чирикая. А когда она улетела, стало можжевеловое дерево таким же, как прежде, а платок с костями исчез. Марлинкен снова почувствовала себя счастливой, как будто брат ее был все еще жив. Побежала она домой и села ужинать.

Тем временем птица улетела далеко-далеко. Она прилетела в город, села на крышу дома золотых дел мастера и запела:

– Мачеха меня убила, Съел меня отец родной, Косточки сестра сложила Под можжевельник молодой. Чик-чирик, пусть знает свет: Красивее птицы нет!

Золотых дел мастер сидел в своей мастерской и делал золотую цепь. Услыхал он птицу, что пела у него над головой, и подумал, как великолепно она поет. Мастер встал, чтобы выйти наружу и посмотреть, что это за птица. Он покинул дом в такой спешке, что потерял по пути туфлю, и стоял посреди улицы в кожаном фартуке и одной туфле, с пинцетом в правой руке и золотой цепочкой в левой. Посмотрел он вверх, чтобы увидеть птицу, но пришлось ему заслонить глаза рукой от яркого солнца, тогда он окликнул ее: – Эй, птичка! Славную песенку ты поешь! Спой ее для меня снова!

– Ох, нет, – ответила птица, – просто так я дважды петь не стану. Дай мне золотую цепочку, тогда я снова спою тебе.

– Вот, пожалуйста, – сказал золотых дел мастер. – Иди и возьми ее, но только спой мне еще раз.

Слетела птица вниз, ухватила правой лапкой золотую цепь, уселась на садовую ограду и запела:

– Мачеха меня убила, Съел меня отец родной, Косточки сестра сложила Под можжевельник молодой. Чик-чирик, пусть знает свет: Красивее птицы нет!

Затем она улетела, прилетела к дому сапожника, уселась на крышу и запела:

– Мачеха меня убила, Съел меня отец родной, Косточки сестра сложила Под можжевельник молодой. Чик-чирик, пусть знает свет: Красивее птицы нет!

Сапожник набивал набойки на своей колодке, но замер с молотком в руке, когда услыхал птичью песню; он выбежал на улицу и посмотрел на крышу. Ему пришлось прикрыть рукой глаза, потому что солнце светило очень ярко.

– Птичка, – окликнул он ее, – как ты прекрасно поешь! Я никогда не слыхал подобной песни!

Он забежал обратно в дом и позвал жену.

– Жена, выйди-ка и послушай эту птичку! Это диво дивное!

Позвал он дочь, ее детей, подмастерьев и служанку, и все вышли на улицу и стали с изумлением разглядывать птицу. Ее красно-зеленые перья сверкали, золотое оперение шеи ослепительно блестело на солнце, а глаза сияли как звезды.

– Птичка, – позвал ее сапожник, – спой эту песенку еще раз.

– Ох, нет, – отвечает птица, – просто так я дважды петь не стану. Дай мне те красные туфли, что я вижу на твоем верстаке.

Жена сапожника побежала в мастерскую и принесла туфли, а птичка слетела вниз и схватила их левой лапкой, затем стала летать над их головами и петь:

– Мачеха меня убила, Съел меня отец родной, Косточки сестра сложила Под можжевельник молодой. Чик-чирик, пусть знает свет: Красивее птицы нет!

Потом она улетела прочь, вылетела из города и полетела вдоль реки, держа правой лапкой золотую цепочку, а левой – туфли. Она летела и летела, пока не добралась до мельницы. А колесо на мельнице вертелось: шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, шлеп-шлеп! У мельницы сидело двадцать подмастерьев, они обтесывали новый жернов: тут-тук, тук-тук, тук-тук, а мельница снова: шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, шлеп-шлеп.

Облетела птица мельницу, уселась на липу, что росла перед мельницей, и запела:

– Мачеха меня убила…

И один из подмастерьев бросил работу и посмотрел наверх.

– Съел меня отец родной…

Еще двое перестали работать и стали слушать.

– Косточки сестра сложила…

Еще четверо остановились.

– Под можжевельник молодой…

И восемь отложили свои молотки.

– Чик-чирик, пусть знает свет…

Еще четверо стали оглядываться.

– Красивее птицы нет!

Наконец последний подмастерье услышал пение и оставил свое долото, и все вместе стали они улюлюкать, хлопать в ладоши и бросать шляпы в воздух.

– Птичка, – воскликнул последний подмастерье, – это лучшая песня, которую я когда-либо слышал! Но я услышал только последнюю строчку. Спой ее снова для меня!

– Ох, нет, – отвечает птица, – просто так я дважды петь не стану, дай мне мельничный жернов, который вы обтесываете, и я спою тебе еще раз.

– Если бы он только был мой, ты бы получила его в ту же секунду! – сказал подмастерье. – Но…

– Ладно, – сказали остальные. – Если она споет нам еще раз, может забрать его, милости просим.

Взяли все двадцать подмастерьев длинное бревно, подсунули конец под край жернова и подняли его: Эй, ухнем! Эй, ухнем! Эй, ухнем!

Слетела птица вниз, просунула шею в отверстие посередине, надела жернов на себя, словно воротник, взлетела опять на дерево и запела:

– Мачеха меня убила, Съел меня отец родной, Косточки сестра сложила Под можжевельник молодой. Чик-чирик, пусть знает свет: Красивее птицы нет!

Когда она закончила песню, то расправила крылья и улетела. В правой лапке несла золотую цепочку, в левой – туфли, а на шее у нее был мельничный жернов. Она летела и летела назад в дом своего отца.

А в доме за столом сидели в то время отец, и мачеха, и Марлинкен.

И вот говорит отец:

– Знаете, стало мне отчего-то легко на душе. Я чувствую себя так хорошо, как не чувствовал все эти дни.

– Хорошо тебе, – отвечала его жена. – А я вот чувствую себя плохо, словно большая гроза надвигается.

А Марлинкен просто сидела и плакала.

Тут и птичка прилетела. Облетела она дом и уселась на крышу, и сразу отец сказал:

– Не думаю, что я когда-либо чувствовал себя так хорошо. На улице солнышко светит, и у меня такое чувство, что скоро увижу я старого друга.

– Ну, а я чувствую себя ужасно! – говорит жена. – Не знаю, что это со мной. Я вся и мерзну и горю. Зуб на зуб не попадает, а в венах будто огонь пылает.

Трясущимися руками она развязала свой корсет. А Марлинкен сидит в углу и все плачет, да так, что ее платок сделался от слез насквозь мокрым.

А птица слетела с крыши и села на можжевеловое дерево, где всем она была видна, и запела:

– Мачеха меня убила…

Мать прижала руки к ушам и глаза плотно зажмурила. В голове у нее зашумело, а под веками молнии засверкали.

– Съел меня отец родной…

– Жена, погляди-ка! – вскричал отец. – Ты никогда не видала такой чудесной птички! Она поет, как ангел, а солнце так пригревает, и в воздухе запах корицы!

– Косточки сестра сложила…

Марлинкен склонила голову к коленям, всхлипывая и плача, и тут сказал отец:

– Пойду-ка я наружу. Хочется мне поближе птичку рассмотреть!

– Нет, не ходи! – закричала жена. – Кажется мне, будто весь дом трясется и горит.

Но отец выбежал на солнечный свет и уставился на птицу, которая продолжала петь:

– Под можжевельник молодой. Чик-чирик, пусть знает свет: Красивее птицы нет!

Пропела она последнюю ноту и уронила золотую цепочку. Та упала отцу прямо на шею и пришлась ему как раз впору, будто специально для него была сделана. Вошел он тут же в дом и говорит:

– Что за чудесная птица! Посмотри, что она мне дала, только глянь!

Жена была слишком напугана, чтобы глядеть. Она повалилась наземь, чепец слетел с ее головы и откатился в угол.

А птица запела опять:

– Мачеха меня убила…

– Нет, я этого не вынесу! Лучше мне под землю провалиться, только бы не слышать этой песни!

– Съел меня отец родной…

И мать снова рухнула наземь, как будто ее оглушили, и стала ногтями пол царапать.

– Косточки сестра сложила…

Марлинкен вытерла глаза и встала.

– Пойду-ка гляну, не даст ли мне чего эта птица, – сказала она и выбежала наружу.

– Под можжевельник молодой…

Спела это птица и бросила вниз маленькие красные туфельки.

– Чик-чирик, пусть знает свет: Красивее птицы нет!

Марлинкен надела туфли и увидела, что они пришлись ей впору. Обрадовалась она, стала плясать, заскочила в дом и говорит:

– Ах, что за чудная птица! Мне было так грустно, когда я отсюда выходила, и смотрите, что она мне дала! Мама, взгляни-ка на эти очаровательные туфельки!

– Нет, нет, – закричала мать. Она вскочила на ноги, а волосы у нее на голове стояли дыбом, будто языки пламени. – Я больше не выдержу! Кажется мне, будто настал конец света! Мне этого не вынести!

Бросилась она за дверь, выбежала на траву, и – бам! Сбросила птица ей на голову мельничный жернов, и расплющил он ее насмерть.

Услыхали отец и Марлинкен хруст и выбежали наружу. Поднимались над тем местом дым и языки пламени, а затем налетел ветер и все унес. А когда все исчезло, остался там стоять маленький братец.

Он взял за руки отца и Марлинкен, и были они все трое очень счастливы; вошли в свой дом, уселись за стол и стали ужинать.

Камень мудрецов

Ганс Христиан Андерсен

«Да, замыслы у него были отважные и великие, как и у всех нас, пока мы сидим у себя в углу, за печкой, не испытав ещё ни дождя, ни непогоды, не изранив себе ног терниями, растущими на пути жизни!»

В Индии, на вершине самого высокого дерева, стоит замок из хрусталя, из которого виден весь мир. В этом замке живёт очень мудрый человек, которому принадлежит книга, и в этой книге написано всё и обо всём. Мудрец ищет в книге ответ на вопрос о том, что произойдёт после смерти, но страница о загробной жизни не может быть прочитана без света волшебного камня, сделанного из лучших качеств, на которых держится весь мир.

У мудреца было пятеро детей, и каждый из них был наделён одним особенно развитым чувством. Один из сыновей мог видеть дальше всех, даже глубоко в земле и в человеческом сердце. Второй мог услышать, как растёт трава. Третий мог уловить любой запах в мире. Ещё у одного был самый точный и чувствительный вкус. Пятой была дочь, она была слепая, но могла ощущать всё более ярко, чем кто-либо другой, как будто у неё на кончиках пальцев были глаза, а её сердце умело слышать.

Один за другим дети отправляются в путешествие, чтобы найти волшебный камень. Сын, который хорошо видел, был ослеплён Злом. Сын, который лучше всех слышал, сошёл с ума от всех криков в мире и от всех сердцебиений, которые звучали для него как миллион часов. Он так глубоко затолкнул себе пальцы в уши, что порвал свои барабанные перепонки. Сыну, который умел чувствовать запахи, помешает дым от благовоний, сделанный Злом. Сын, который имел вкус, застрял на воздушном шаре на вершине церковного шпиля.

Тогда слепая сестра привязала магическую нить к дому своего отца, чтобы не заблудиться в огромном мире, и пошла искать камень. Зло делает её двойника, используя капли воды из застоявшегося болота, смешанные со слезами зависти и румянцем со щёк покойника.

Несмотря на все старания Зла, дочь находит камень, который освещает книгу мудреца и высвечивает одно единственное слово: «Вера».

Свинопас

Ганс Христиан Андерсен

«Поцелуй свинопаса в шутку, и ты получишь свою награду».
Когда-то жил принц, который хотел жениться на дочери императора. В надежде встретиться с ней он посылает ей два подарка. Первый – это роза, которая цветёт только раз в пять лет и настолько прекрасна, что любой, кто почувствует её аромат, забывает про все печали и неприятности. Второй подарок – соловей, который может петь все мелодии в мире. Император был настолько тронут подарками, что заплакал, как ребёнок, но его дочь отбросила их с отвращением, потому что они не были искусственными.

Тогда принц переоделся в лохмотья и измазал лицо грязью, после чего пошёл устраиваться на работу во дворец. Он становится свинопасом императора. В своей грязной маленькой хижине он изготавливает волшебный горшок, который очень хочет получить дочь императора, но свинопас готов его продать только за десять поцелуев. В конце концов, желание принцессы получить горшок становится настолько сильным, что она одаривает грязного свинопаса своими поцелуями, а затем уходит, чувствуя себя счастливой. Затем свинопас изготавливает волшебную музыкальную трещотку, но соглашается её продать только за 100 поцелуев. Дочери императора нравится трещотка, и, в конце концов, свинопас получает свои поцелуи. Когда принц получает свой 86-й поцелуй, император обнаруживает свою дочь в свинарнике, целующую грязного свинопаса. Рассердившись, он бьёт их по голове своим башмаком и изгоняет из своего королевства.

Пока дочь императора плакала под дождём, свинопас зашёл за дерево и смыл грязь со своего лица. Он выбросил свои лохмотья и переоделся в одежду принца, после чего рассказал о себе рыдающей принцессе. Он был так красив, что принцесса упала перед ним на колени, но принц сказал, что презирает её: она выбросила прекрасные подарки принца, но ради игрушек согласилась целовать свинопаса. И он уходит в свой замок, захлопнув дверь у неё перед носом.

Райский сад

Ганс Христиан Андерсен

«Один момент такого счастья стоит вечных тьмы и горя».
Принц, которого застигла буря в лесу, укрывается в большой пещере, в которой встречает старуху, настолько большую и сильную, что она похожа на мужчину. Один за другим прибывают четыре сына старухи, каждый из которых оказывается одним из четырёх ветров. Северный Ветер утопил морских охотников в море, Западный Ветер наблюдал, как буйвол боролся с течением реки, пока не свалился в водопад, а Южный Ветер рассказал, как он уничтожил караван в пустыне с помощью песчаной бури и теперь с нетерпением ждёт того дня, когда сможет сдуть песок с отбелённых костей. Его мать, не слишком довольная этим, засовывает его в мешок и садится на него сверху. Затем приходит Восточный ветер и объясняет, что он был в Китае и наблюдал за тем, как избивали важных сановников бамбуковыми тростями, которые ломались об их спины. Восточный ветер хочет отправиться в Райский сад, где поддались искушению Адам и Ева. Он совершает путешествие туда лишь один раз в 100 лет, но перед отправлением в сад он предлагает взять с собой принца.

В прекрасном саду князь встречает королеву фей, которая живёт под древом познания. Дерево плачет кровавыми слезами, оплакивая грехи человечества. Фея говорит принцу, что он может остаться в саду и жить с ней в течение следующих 100 лет, если он сможет каждый вечер не поддаваться искушению её поцеловать.

В первую же ночь фея соблазнительно манит принца, после чего раздевается и ложится под большим деревом. Принц настолько ослеплён желанием, что ничего не может сказать и перестаёт понимать, капают ли это с дерева кровавые слёзы или с веток осыпаются красные сверкающие звёзды. Он понимает, что момент блаженства, который он испытывает, стоит всех страданий на Земле, поэтому он склоняется над феей и целует слёзы на её закрытых глазах, после чего целует её в губы.

Рай погружается вглубь Земли, а принц просыпается рядом с пещерой Ветров. Приходит Смерть и говорит принцу, что теперь ему суждено бродить по Земле в надежде найти способ искупить свой грех.

В день кончины

Ганс Христиан Андерсен

«Диковинный был маскарад, что и говорить! А всего диковиннее было старание каждого скрыть от других что-то под складками своего платья и в то же время распахнуть платье другого, чтобы открыть то, что прятал он! При удаче из-под платья всегда выставлялась голова какого-нибудь зверя: у одного – гримасничавшей обезьяны, у другого – уродливого козла, скользкой змеи или полузаснувшей рыбы!»

Эта странная маленькая сказка рассказывает о том, что переживает сильно религиозный человек после смерти, и в ней мало приятного. Когда человек следует за Смертью в загробную жизнь, он видит странный маскарад, где все люди в масках, одни из них одеты в лохмотья, другие – в богатые одежды, но у всех у них под одеждой прячется голова какого-нибудь животного. Люди пытаются сорвать одежду друг с друга, чтобы обнажить того зверя, который прячется под ней. Смерть объясняет, что маскарад – это человеческая жизнь, а зверь под одеждой – это то дикое животное, которое человек носит в своей душе и которое изо всех сил пытается вырваться на свободу.

Когда они следуют дальше в загробную жизнь, человека начинают преследовать сотни больших чёрных птиц, которые кричат ему: «Эй, ты, странствующий со Смертью, помнишь ли ты нас?» Они преследуют человека и неумолимо кричат над ним до тех пор, пока эти звуки не заполняют весь мир, и тогда Смерть говорит человеку, что эти птицы – все злые мысли и желания, которые он имел при жизни. Когда человек пытается убежать от птиц, он чувствует, как его босые ноги режут острые камни, которые покрывают землю, как опавшие листья, и настолько, насколько могут видеть его глаза. Человек кричит, а Смерть сообщает ему, что камни – это все те неосторожные, необдуманные слова, которые вырывались у человека при жизни и которые ранили сердца других людей глубже, чем сейчас камни ранят его ноги.

Тогда человек взывает к милосердию, которого он сам не смог дать другим в своей жизни, и после этого ему разрешают взойти на Небеса.

Злой принц

Ганс Христиан Андерсен

«Корабль был расписан разными красками и походил на павлиний хвост, усеянный тысячами глазков, но каждый глазок был ружейным дулом».

Это рассказ о принце, который настолько хотел завоевать весь мир, что ради своей мечты превратился в великое зло. Его армия сеяла повсюду разруху, сжигая всё на своем пути. Матери, которые пытались спрятать в развалинах своих детей, становились предметом охоты для солдат. Женщины становились «пищей для утоления дьявольской ярости». Царей завоёванных стран принц приковывал к своей колеснице и заставляли их стоять на коленях у его ног, поедая объедки, пока он пирует.

В конце концов, принц одержал столько побед и достиг такого богатства, что решил завоевать Небеса. Он строит великолепный корабль и запрягает в него сотни орлов, которые тянут корабль по воздуху. Корабль как будто покрыт тысячами сверкающих глаз, но на самом деле это жерла тысяч орудий. Но во время полёта к Солнцу появляется ангел. Принц приказывает кораблю открыть огонь. Пули отскакивают от ангела, но одна капля его крови падает на корабль и делает в нём большую дыру. Корабль падает на Землю, и тучи (созданные из дыма городов, которые сжёг принц) закручиваются в чудовищные фигуры, которые тянутся к князю. В конце концов, корабль врезается в ветви большого леса, но принц выживает и клянётся, что он найдёт способ покорить Небеса.

В течение семи лет он строит целый флот небесных кораблей и собирает великую армию солдат из всех стран мира, но когда они собираются сесть на корабли, Небеса посылают против них свою армию: один рой комаров. Когда комары начинают жалить и кусать принца, тот впадает в бешеную ярость. Один комар заползает ему глубоко в ухо и кусает принца, яд проникает в его мозг и сводит его с ума. С криками принц срывает с себя одежду и танцует голым перед своими поражёнными солдатами, которые издеваются и смеются над ним.

Так, принц, который хотел победить Небеса, был сам побеждён одним маленьким комаром.

История одной матери

Ганс Христиан Андерсен

«Выплачь в меня свои глаза».
В этой печальной короткой сказке Смерть ночью забирает больного ребёнка. Мать ребёнка выбегает в заснеженную тьму и спрашивает женщину, одетую в чёрное, куда пошла Смерть. Женщина, которая говорит, что она – это Ночь, заставляет мать спеть ей все песни, которые она когда-либо пела своему ребёнку, прежде чем она покажет, куда пошла Смерть. Ночь направляет мать в тёмный лес, и там она выходит на перекрёсток. Посреди перекрёстка растёт Колючий куст, который соглашается сказать матери, куда пошла Смерть, лишь после того, как мать отогреет на своей груди все замёрзшие шипы. Когда мать прижимает шипы близко к сердцу, они пронзают её грудь, кровь проливается на замороженные ветки, и они начинают цвести.

Затем мать приходит к озеру, которое она не может пересечь, и поэтому она пытается его выпить. Озеро говорит ей, что оно пропустит мать, если она выплачет свои глаза в воду, чтобы озеро смогло сделать из них прекрасные жемчужины. Мать выплакивает свои глаза, и озеро переносит её в большую оранжерею, где Смерть хранит все цветы и деревья, каждое из которых – это жизнь отдельного человека. Старуха-садовница говорит матери, что она сможет найти цветок своего ребёнка, если узнает стук его сердца среди миллионов других сердцебиений, звучащих в саду. В обмен на красивые чёрные волосы матери старуха говорит ей, что та сможет напугать Смерть, угрожая ей вырвать цветы других живущих детей, если Смерть не вернёт ей ребёнка.

Когда прибывает Смерть, она возвращает матери её глаза, чтобы она смогла увидеть две жизни в волшебном колодце. Одна жизнь преуспевающая и полна радости; другая полна боли, невзгод и нищеты. Затем Смерть говорит, что одна из этих жизней – это будущая жизнь её ребёнка, если он останется жить. Напуганная тем, что её ребенка могут ожидать страдания и несчастья, плачущая мать просит Смерть забрать ребёнка с собой и молится Богу, чтобы он никогда не слушал её просьб, если они противоречат Его воле.

Смерть уходит, уводя ребёнка с собой в неизвестную страну.

Волшебный холм

Ганс Христиан Андерсен

«Они разучивали танец с покрывалами, с длинными покрывалами, сотканными из тумана и лунного сияния. И те, кому такое по вкусу, нашли бы их танец очень красивым».

В сказке говорится о великолепном празднике, на котором два норвежских тролля должны выбрать себе невест из дочерей лесного царя. Эти девицы похожи на маски: красивые спереди, но выдолбленные сзади, так что их спины полностью пусты.

Одним из гостей должна стать могильная лошадь – в сноске поясняется, что, согласно древнему датскому суеверию, под каждой церковью закапывали живьём лошадь. Каждую ночь эта лошадь выбирается из могилы и плетётся к домам тех, кто должен умереть. Ночной ворон, ещё один герой датских мифов, должен доставить приглашения на праздник. Согласно поверью, ночные вороны рождаются, когда священник загоняет привидение в преисподнюю. В могилу вбивают кол, и ровно в полночь, когда призрак начинает кричать, этот кол выдёргивают. Тогда призрак вырывается из могилы и улетает в виде ворона с дырой в левом крыле.

Сам праздник ужасен, на нём подают такие зверские деликатесы, как детские пальцы, обёрнутые в шкуры улиток, и вино из могильных погребов. Здесь же присутствуют жареные лягушки и салаты из поганок, мочёных мышиных мордочек и цикуты. На десерт подаются ржавые гвозди с битым стеклом из церковных окон.

Полупустые дочери лесного царя демонстрируют перед лордом троллей и его сыновьями набор своих оригинальных дарований. Сыновья заявляют, что они не хотят жениться, и предпочитают бегать за блуждающими огоньками, но старый норвежский тролль решает, что ему нравится одна из дочерей, поскольку она может рассказать истории о любом предмете, и поэтому он женится на ней сам. Они обмениваются башмаками, что намного моднее, чем обмениваться кольцами, и танцуют в ботинках друг друга до восхода солнца.

Огниво

Ганс Христиан Андерсен

«Это будет последняя трубка, которую я выкурю в этом мире».
Возвращавшийся с войны солдат встречает чрезвычайно уродливую старую ведьму. Ведьма говорит солдату, что он станет богатым, если залезет в дупло соседнего дерева и достанет оттуда для ведьмы огниво. В дупле находятся три сундука с деньгами, один из которых охраняет собака с глазами размером с блюдце, второй охраняет собака с глазами размером с мельничные жернова, а у последней собаки глаза такой величины, как круглая башня Копенгагена. Ведьма даёт солдату свой синий фартук и объясняет, что если он накинет его на каждую из собак, то сможет беспрепятственно пройти.

Солдат возвращается к ведьме, набив свои сапоги, шапку, ранец и карманы золотыми монетами, но он отказывается отдать огниво, пока ведьма не скажет ему, для чего оно нужно. Ведьма отказывается, и тогда солдат, как и всякий порядочный человек на его месте, отрубает ведьме голову и оставляет её лежать мёртвой в стороне от дороги.

Солдат забирает своё золото и идёт в ближайший город, где живёт в роскоши, пока у него не кончаются деньги. Он впадает в нищету, но однажды ночью хочет прикурить от огнива, и тут появляется собака с глазами, как блюдца, и спрашивает: «Что прикажете, сударь?» Солдат обнаруживает, что он может вызвать с помощью огнива любую из трёх собак, и они принесут ему всё, что он пожелает.

Вновь разбогатевший солдат решает посмотреть на принцессу, которую отец запер в медном замке, потому что ему предсказали, что она выйдет замуж за простого солдата. Однажды ночью солдат просит одну из собак принести принцессу к нему, пока она спит. Принцесса оказывается так прекрасна, что солдат целует её. Королева что-то подозревает и остаётся на ночь неподалёку от принцессы, чтобы шпионить за ней. В течение следующих двух ночей солдат просит собаку принести ему ещё раз спящую принцессу, чтобы он смог поцеловать её. Одной собаке удаётся перехитрить королеву, но на вторую ночь королева выслеживает собаку и находит дом солдата. Того бросают в тюрьму, и он ждёт казни.

Когда он стоит возле виселицы, то говорит о своём последнем желании – выкурить трубку. Солдат трижды щёлкает огнивом – и появляются все три собаки. Собаки хватают зубами всех офицеров, судью, советников и даже короля с королевой и подбрасывают их так высоко в воздух, что они разбиваются вдребезги.

Все, кто остался в живых, настолько напуганы, что моментально объявляют солдата своим новым королём. Он женится на принцессе, а все собаки сидят за столом во время свадебного пира, наблюдая за всеми своими огромными страшными глазами.

Тень

Ганс Христиан Андерсен

Страшные сказки на ночь храбрым детям

«В целом, это презренный мир. Я не был бы человеком, если бы не предполагал, что это именно так».
Молодой учёный ловит взгляд стоящей на балконе красивой девушки и увлекается идеей больше узнать о ней. Однажды ночью он в шутку говорит своей тени, чтобы та пробралась через щель под дверью девушки. На следующее утро молодой человек обнаруживает, что его тень пропала, но это не трагедия – на её месте уже начинает расти новая.
С новой тенью молодой человек возвращается домой. Проходят годы, и однажды его посещает очень худой и красиво одетый незнакомец. Незнакомец утверждает, что он – это старая Тень мужчины. Он нашёл в вечерних сумерках дорогу в тот дом и узнал там всё, что нужно было узнать, в том числе и то, как выдать себя за человека. Затем Тень прокралась обратно в мир. Она скользила между тенями в лунном свете и заглядывала в окна и подмечала самые невероятные вещи у женщин, мужчин, родителей и даже у их милых деток – те вещи, которые никто не должен видеть, но все хотят тайно знать – всё тайное и злое в поведении своих соседей. С этими знаниями Тень шантажировала и терроризировала людей, вымогая у них деньги, красивую одежду и положение в обществе.

Спустя много лет, когда учёный впал в нищету, Тень возвращается к нему и убеждает своего бывшего хозяина отправиться в путешествие вместе с ней. Бывший учёный ещё не знает, что Тень хочет, чтобы теперь человек стал её тенью.

Тени удаётся влюбить в себя принцессу. Она показывает ей, что её «тень» (которая на самом деле является её бывшим «хозяином») не только выглядит как настоящий человек, но и имеет свою собственную тень, что сильно впечатляет принцессу. Принцесса соглашается выйти замуж за Тень, но бывший учёный пытается остановить свадьбу, поскольку женщине не подобает жить с Тенью, которая только притворяется мужчиной. Тень говорит принцессе, что её «тень» сошла с ума и стала считать себя человеком.

В тот же вечер происходит великолепная свадьба, но бывший учёный не видит этих торжеств, потому что его уже казнили.

Дорожный товарищ

Ганс Христиан Андерсен

«На каждом дереве висело по три, по четыре принца, которые когда-то сватались за принцессу, но не сумели отгадать того, что она задумала. Стоило подуть ветерку, и кости громко стучали одна о другую, пугая птиц, которые не смели даже заглянуть в этот сад. Колышками для цветов там служили человечьи кости, в цветочных горшках торчали черепа с оскаленными зубами – вот какой сад был у принцессы!»

Молодой Йоханнес бродит по миру после смерти отца. Найдя пристанище в церкви, Йоханнес обнаруживает двух мужчин, пытающихся осквернить труп человека, который задолжал им деньги перед смертью. Йоханнес выплачивает долг покойника, отдав всё своё наследство двум мужчинам. Бедный, но счастливый, он продолжает бродить, пока не встречает таинственного незнакомца, который становится его попутчиком. По дороге спутник Йоханнеса в результате серии приключений получает три берёзовых хворостины, саблю и отрубленные крылья огромного лебедя.

В конце концов, Йоханнес видит самую прекрасную принцессу во всём мире и влюбляется в неё, несмотря на то, что она убийца-психопатка. Если потенциальный жених не сможет три дня подряд отгадать, о чём она думает, его убивают и помещают в сад принцессы, заполненный скелетами её женихов. В этом жутком саду скелеты королевских сыновей со всего мира свисают с деревьев, болтаясь на ветру, и многие из них сложены в виде цветков из черепов и костей.

В ту ночь товарищ Йоханнеса привязал к себе крылья лебедя и полетел, невидимый, вслед за принцессой, которая полетела в горы в дом злого волшебника. Пока принцесса летела, попутчик Йоханнеса стегал её березовыми хворостинами – так, что из её ран начала сочиться кровь. Он обнаружил много ужасов в горах и увидел волшебника, который сидел на троне, опиравшемся на скелеты четырёх лошадей. Волшебник сказал принцессе, о чём она должна думать, и напомнил ей, что после того как Иоганна казнят, она должна принестиего глаза Иоганна, чтобы волшебник их съел.

Попутчик проводил принцессу до самого дома, по пути избивая её ещё сильнее, чем раньше, а на следующее утро рассказал Йоханнесу, о чём она будет думать. В течение следующих двух ночей попутчик продолжал следовать за принцессой, каждый раз добавляя по одной хворостине, чтобы побить её ещё сильнее. На третью ночь волшебник приказал принцессе думать о его голове, которую попутчик позже отрезает и отдаёт Йоханнесу. Когда принцесса спросила у Йоханнеса, о чём она сейчас думает, тот бросил к её ногам отрубленную голову. Принцесса стала женой Йоханнеса.

Попутчик помог Йоханнесу разрушить проклятие, которое делало принцессу злой, и когда Йоханнес спрашивает его о том, как он мог бы отблагодарить своего друга, товарищ объясняет, что он только выплатил свой долг. Он был тем самым покойником, ради которого Йоханнес пожертвовал всем своим наследством. Йоханнес многократно целует своего попутчика и умоляет его не уходить, но путешественник исчезает, оставляя Йоханнеса жить счастливо с его принцессой, которая, к счастью для всех, больше не является чудовищем, убивающим принцев.

Страшные сказки на ночь храбрым детям

Похожие сказки:

  • Русские героические сказкиРусские героические сказки Русские героические сказки
    Тысячи мальчишек и девчонок учились подвигу, читая фольклорные героические сказки. Каждому ребенку известны былины о русских богатырях, произведения о […]
  • Рождественские сказкиРождественские сказки
    Рождественские сказки

    Рождественская сказка

    Пауло Коэльо

    Как повествуется в одной знаменитой древней легенде, некогда в прекрасных рощах Ливана родились […]
  • Смешные сказкиСмешные сказки Смешные сказки
    Юмор в народных сказках является неотъемлемой частью фольклора. Смешные сказки помогут не только поднять настроение, но и отвлечься от рутинных дел как взрослым, так и […]
  • Сказки о романтике чувствах и любвиСказки о романтике чувствах и любви Сказки о романтике чувствах и любви
    Сказки погружают нас в мир, где можно всё, но, этот мир является просто символ реальности. Давайте воспитывать в детях и близких нам людях чувство […]
  • Сказки для подготовки к школеСказки для подготовки к школе Сказки для подготовки к школе
     

    Об отношении учеников к урокам, знаниям, конфликтам.

     
    Лесная школа
    Жил-был Ежик. Он был маленький, кругленький, серого цвета, с остреньким носиком […]
  • Сказки про безопасностьСказки про безопасность Сказки про безопасность
    В этой рубрике собраны сказки, которые воспитывают или обучают ребенка. Эти сказки можно прописывать вместо таблеток детям, так как они имеют лечебный […]
  • Терапевтические сказки для гиперактивных детейТерапевтические сказки для гиперактивных детей Терапевтические сказки для гиперактивных детей

    Терапевтическая сказка – это сказочная история, построенная с учетом конкретных страхов и особенностей ребенка.

    Они способны решать […]
  • Кинезиологические сказкиКинезиологические сказки Кинезиологические сказки
    Чтобы научить малыша говорить, необходимо не только тренировать его артикуляционный аппарат, но и развивать мелкую моторику рук, которая ведет к улучшению […]

Добавить комментарий