Путешествие Незнайки в Каменный город. Игорь Носов

Первые впечатления

Встречали путешественников очень приветливо. По берегам Огурцовой реки, которая протекала прямо через центр города, стояли толпы коротышек. Они выкрикивали приветствия и махали гостям серенькими флажками.

Над флотилией летали телерепортёры и вели прямую трансляцию.

На пристани Незнайка и его друзья сошли на берег и стали знакомиться с встречающими, отвечать на их вопросы.

— Как называется ваш город? — спросил Незнайку малыш по имени Гранитик.

— Цветочный.

— Какое смешное название! А улицы у вас как называются?

— Улица Колокольчиков, аллея Ромашек, бульвар Васильков.

— Странно! То ли дело у нас: улица Щебёночка, Бетонная аллея, Асфальтовый проспект.

— Не очень романтичные названия, — вмешалась в разговор малышей Кнопочка.

— И не поэтично, — добавил Цветик. — С нашими названиями можно красивую рифму придумать: Цветочный — проточный, Васильков — крендельков. А с вашими? Асфальтовый — м-м-м… базальтовый. Окаменевшая какая-то рифма. Щебёночка — э-э… Даже не знаю ничего… Щебёночка — поросёночка… Не эстетично!

Однако Гранитик совсем не обиделся:

— А у нас в городе вообще любят всё самое необычное… Например, современное течение в нашем искусстве называется сюсюр. Честно говоря, никто ничего в этом сюсюре не понимает, но он всё равно в моде. Если хотите, я познакомлю вас с нашими выдающимися представителями каменистого сюсюра — архитекторами-каменщиками, музыкантами, которые творят в стиле каменного эха, художниками-сюсюристами и писателями. Встречи с ними легко устроить, потому что они все объединены в кружки.

— Конечно, нам очень хочется встретиться и побеседовать с коллегами, — радостно ответили Цветик, Гусля и Тюбик.

— Приятно, что смогу вам помочь. На завтра же договорюсь о встречах. Уверен — вам понравятся наши прославленные деятели: художник Грифель, писатель Шрифт, композитор Камертон.

Имена эти показались артистам из Цветочного города какими-то жёсткими. Но все промолчали. К тому же пора было отправляться на обзорную экскурсию по городу.

Гостей пригласили сесть в кресла, установленные на открытых платформах, которые были ни чем иным, как частью ленточного транспортёра. Он вился вдоль улиц: с правой стороны лента двигалась вперёд, с левой — в обратную сторону. Вдоль транспортёра стояли столбики с названиями улиц, номерами домов и разными указателями: «Кружок писателей-каменотёсов»,

«Мраморная больница», «Железобетонная галерея современного искусства».

Незнайка, Кнопочка, Пончик, Гусля и другие малышки и малыши начали разглядывать необычный город.

10. Экскурсия по городу

На экскурсию по городу с гостями отправились Гранитик и два экскурсовода — малышка Скороговорочка и малыш Архивчик. Как выяснилось позже, Скороговорочка и Архивчик всегда работали вместе, помогая друг другу. Архивчик знал и помнил о городе всё: какой высоты здания и кто их строил, какой глубины река в разных местах города и какова скорость течения, в каком томе Большой Каменной энциклопедии и на какой странице есть сведения о каждом великом архитекторе, поэте, художнике. Словом, знал всё и обо всём, но если начинал говорить об этом, то получалось долго и занудно. Поэтому Скороговорочка сразу улавливала мысль Архивчика и продолжала рассказ быстро, для всех ясно, с улыбкой. Слушатели обычно оставались довольны.

И в этот раз — для гостей из далёкого Цветочного города — экскурсоводы очень старались. К тому же гости всем живо интересовались и удивлялись некоторым, вроде бы привычным для местных жителей вещам.

Особенно удивляло гостей полное отсутствие зелени в городе.

— Почему у вас нет травы, цветочков, деревьев, совсем нет растений? — спросила Кнопочка.

— О, это долгая история, — начал было Архивчик. — Если я не ошибаюсь, на странице 147 тридцать восьмого тома Большой Каменной энциклопедии есть об этом статья. — Архивчик собрался, видно, пересказать содержание целой энциклопедической статьи, но его перебила Скороговорочка:

— Всё началось много-много лет назад. Тогда на месте Каменного

города был маленький прибрежный городок. А вокруг было несколько

оросительных каналов для плантации фруктовых деревьев.

— Значит, те каналы, которые мы видели выше по реке, — спросил разочарованный Стекляшкин, — построили не инопланетные коротышкоиды?

— Нет, конечно. Это малыши из нашего города строили в пустыне каналы, плотины, дамбы. И вокруг на огромном расстоянии всё было в садах и полях.

— Здорово! — сказал Знайка, которому всегда были интересны грандиозные проекты. — Но почему же сейчас всё засохло, почему всё заброшено?

— Вы затронули интересную научную проблему, — подхватил Архивчик. — На странице 78 в томе семнадцатом как раз говорится об орошении пустыни и о проблемах, которые в связи т этим возникают. А вот на странице 166»», — продолжив Архивчик, Но его опять перебила Скороговорочка

— Однажды нашей Академией наук стал заведовать академик по имени Твердолобик. Он был очень упрямым и своевольным. Как-то он приказал построитьещё очень много оросительных каналов и пустить воду далеко в сторону от основного русла — в степь к новым огородам. Ему сразу же возразили другие учёные. Они считали, что это может погубить реку. Один известный професор предостерёг, что река может пересохнуть…

И в тот год, когда выдалось необычайно жаркое лето, а вода из реки уходила в сотни каналов, природа нам отомстила. Мало того, что пересохли каналы, сама река обмелела. Её можно было перейти вброд. Она стала совсем мелкой — по колена. И скоро всё вокруг превратилось в мёртвую пустыню. Погибли рыбы, лягушки, птицы. И даже растения в самом городе.

Пёстренький, который последнее время с увлечением занимался садоводством с Леечкой в Зелёном городе и очень полюбил цветы, был потрясён видом окаменевшего города, где ничего не росло.

— Как же вы с тех пор живете без цветов и почему заново не хотите озеленить ваш город?

— О! Это трудная задача теперь, — отозвался Архивчик. — Думаю, на эту тему вам лучше будет побеседовать завтра в Академии наук. А мы сейчас покажем вам наши архитектурные шедевры. Ленточный транспортёр как раз вез путешественников по узеньким, совсем без солнца улицам, которые были зажаты среди высоких мрачно-серых зданий.

— Сколько же в них этажей? — поинтересовался Незнайка.

— Больше сотни, — ответил Архивчик. — Если быть точным, то в этом — 107, в соседнем — 119, а в том, самом высоком, — 123.

— А зачем строить их такими высоченными? Разве у вас мало места в городе?

— Места вроде хватает, — ответил Архивчик. — Но архитекторы соревнуются между собой: кто выше построит. Эти высотки даже называются их именами: небоскрёб Шпинделя, высотка Транспортирчика, комплекс Синуса-Косинуса.

— Наверное, страшновато жить там, наверху? — спросила Пышечка.

— Да, жить так высоко не всегда приятно, — ответила Скороговорочка. — В ветреную погоду небоскрёбы качает. Верхушки зданий отклоняются в стороны. Но есть и любители высоты: вид изумительный из окон, воздух чистый, а в непогоду, когда сильно покачивает, они от этого получают особое удовольствие, будто весь день в парке аттракционов проводят.

Тем временем кресла-самоходы довезли экскурсантов до площади, где по бокам стояли длинные прямоугольные дома, а в центре устремлялась к небу стеклянная пирамида.

— А эта стекляшка зачем? — спросил Незнайка.

— Это окно, — ответил Архивчик.

— Как — окно?

— Просто. Под пирамидой находится подземная площадь. И чтобы

туда проникал свет, наш архитектор Линзочкин сконструировал такую пирамиду. Ведь если бы застеклили площадь вровень с землёй, то стекло пришлось бы делать очень прочным, чтоб оно не проломилось

зимой под снегом, и очень гладким, чтобы осенью на нём не стояли лужи после дождя. К тому же из-за небоскрёбов на площадь почти не попадают лучи солнца, но на верхушку пирамиды солнце светит с утра до вечера. А внутри пирамиды установлена ещё специальная оптическая система, которая направляет солнечные лучи под землю в разные стороны.

Солнце, которое уже заходило, как раз освещало самую макушку пирамиды. Внутри неё солнечные лучи проходили через систему линз и зеркал и лились вниз на подземную площадь.

Все как заворожённые смотрели на пирамиду-окно, которая прямо светилась изнутри. Но в эту минуту набежала туча, подул ветер и принёс первые капельки дождя.

— Давненько у нас не было хорошего дождика, — сказал Гранитик. — Надо прятаться — промокнем.

— А можно ещё немножечко поездить по городу, пока дождик слабый и солнышко совсем не село? — спросили Винтик со Шпунтиком. — Уж больно интересно у вас здесь!

— Хорошо, хорошо, — согласились экскурсоводы.

И хотя усиливающийся ветер всё чаще заносил в улицы-каньоны капли дождя и путешественники немного промокли, они с удовольствием продолжали экскурсию.

Уже совсем стемнело, и весь город осветился электрическими фонарями, светящимися вывесками и витринами.

— Красиво получается, — сказал Незнайка Гранитику. — Думаю, нам в Цветочном тоже надо всяких витрин и светящейся рекламы наделать, — добавил Незнайка, обращаясь уже к своим друзьям.

— А я так не думаю, — отозвалась Кнопочка.

«Это почему же?

Потому что тогда мы перестанем видеть по вечерам и ночью красивые звёзды… Яркий электрический свет будет мешать.

И все задумались: что лучше — жить у самой земли под кустиками ромашек и васильков, видеть ночью из окна звёздное небо и слушать соловья или, сидя на каком-нибудь сотом этаже среди моря электрических огней, слушать гул снующих внизу автомобильчиков на спиртовом двигателе, да ещё вдыхать их выхлопные газы?

Никто ничего не говорил несколько минут. И только потом Кнопочка громко вздохнула и сказала, как

Щш извиняясь за: юшйщее молчание. «Очень интересная экскурсия. Много разных мыслей появляется

11. Жуй-жуй-глотай!

Вещр становился сильнее, как бы предупреждая о непогоде.

— Холодновато и сыро» — проговорил Пилюлькин. — Нам бы не простудиться. Видно пора…

— Да, да, подхватила Скороговорочка. — Пора ужинать, Сейчас мы как раз подъедем к ресторанчику «Жуй-жуй-глотай!»

— Забавное название, — заметили Пышечка. — Еда, наверное, там вкусная,

— Да наши малыши и малышки очень любят этот ресторанчик и считают, что здесь самая вкусная еда.

За стеклом витрин было как в большом аквариуме одни малыши и малышки сидели за столиками, другие подходили к длинной, через весь зал стойке. и получали там от официантовкакие-то коробочки

и стаканчики на подносах, а уже поевшие убирали за собой подносы и выходили в другие двери.

— Муравейник какой-то, — сказал Незнайка»

— А нам кажется, здесь очень мило и уютно, — удивился Гранитик.

— Уютно или нет— не так уж важно — сказала Пышечка. — Главное чтоб еда была вкусная и сытная.

— И полезная, — добавил Пилюлькин.

Все вошли внутрь.

— Свободно! Заказывайте! — выкрикивали работники за длинной стойкой. — Пожалуйста, № 1, № 7, № 12, № 4… Новинку — № 23 — не желаете попробовать?..

— Нет, спасибо. Лучше возьму своё любимое — № 18…

— А что это — они цифрами разговаривают? — удивился Пончик.

— Это для удобства, для быстроты обслуживания, — пояснил Гранитик. — Здесь каждое блюдо обозначено номером. Всё автоматизировано: один прибор насыпает нужное количество соли, сахара и всяких специй. Другой прибор заправляет стаканчики обезжиренным мороженым или вливает необходимую дозу искусственного варенья в булочку.

— Значит там, на кухне, нет настоящего повара?

— Нет. А зачем он нужен? Много лет назад наш известный повар-новатор Маргаринчик создал сеть подобных ресторанчиков «Жуй-жуй- глотай!» Всё в них делают машины, а вместо повара там — операторы.

В это время Скороговорочка уже заказывала нумерованные блюда для гостей из Цветочного города:

— Семь раз № 2, три раза № 8, четыре раза № 17…

Потом, как и все в ресторане-аквариуме, они сели — каждый с подносом — за столики, начали шелестеть бумажками-фантиками с номерами и открывать крышечки пластиковых стаканчиков.

— Что-то безвкусное, — сказал Пончик, съев № 2.

— Надо добавить туда порошочка из № 17, — посоветовал Гранитик. Натурального вкуса синтетическая горчица. Попробуйте!

Пончик попробовал:

— Да, теперь чуть-чуть похоже на домашнюю котлетку. Но всё же не очень…

— А какие они — домашние котлетки? — поинтересовался Гранитик.

— Домашние… — начал было мечтательно Пончик, но тут же безнадёжно махнул рукой и сказал: — Домашние этим полуфабрикатам не чета, вот приедете ко мне в гости — попробуете. — И стал уныло доедать стандартную котлетку.

12. Заоблачные дали

Ближе к ночи гостей на скоростном лифте доставили на 102 и 103 этажи высотной гостиницы «Заоблачные дали».

— Непонятное какое название, — сказал Незнайка в лифте.

Но как только он вышел на 102 этаже, то чуть со страху не помер — прямо за открывшимися дверями лифта был выход… в небо.

— Осторожно! — закричал он. — Сейчас вниз упадём!

— Ну что вы! Не бойтесь! — успокоил его Гранитик и уверенно шагнул вперёд. — Просто кажется, что идёшь по воздуху. На самом деле у меня под ногами бронированное стекло. — И он попрыгал.

Только после такого доказательства прочности — всё же с опаской — гости вышли на стеклянный пол. Оказалось, что 102, 103 и 104 этажи небоскрёба образовывали как бы прозрачную шляпку этакого гриба, ножка которого была высотой в 101 этаж.

— А почему из окон кроме облаков ничего не видно? — удивился Сиропчик.

— Вы забыли: гостиница называется «Заоблачные дали». А сегодня дождь и сильная облачность. Вот мы с вами и оказались над облаками…

Погода становилась всё хуже и хуже. Поднимался ветер, и где-то вдалеке сквозь пелену дождя поблёскивали молнии.

Было уже поздно, и гостей развели по комнатам, которые располагались, как лепестки ромашки, вокруг ножки гриба-небоскрёба.

Скоро спали уже все, кроме Незнайки и Гуньки. Они вдвоём проводили Гранитика, Скороговорочку и Архивчика, которые сказали, что завтра продолжат экскурсию и устроят разные интересные встречи.

Когда хозяева разошлись, Незнайка предложил Гуньке:

— Мне лифт очень понравился, пойдём разик прокатимся!

— Пойдём, — согласился Гунька, и малыши полетели вниз. Потом опять вверх. Затем снова вниз…

Они бы катались и дальше, но вдруг среди множества кнопок вспыхнула красная лампочка с надписью «Батарея на исходе. Немедленно освободите кабину!»

— Ладно, так уж и быть! Только наверх вернёмся, — сказал Незнайка и нажал кнопку «102».

Лифт уже медленнее, как бы через силу, поехал вверх.

— Еле ползёт! — возмутился Гунька.

— Пару раз прокатились, и тут же — «освободите кабину»!

Когда двери наконец распахнулись на 102 этаже, малыши увидели волнующее зрелище.

Всё небо было в разорванных облаках, из которых хлестал дождь.

Среди ливня сверкали молнии, освещая вспышками соседние небоскрёбы.

Тут раздался сильнейший гром, сопровождавший ужасную молнию, которая явно ударила в верхушку гостиницы.

— Как бы чего-нибудь не отвалилось! — только успел вскрикнуть Гунька, как в стороне от небоскрёба у самой земли вспыхнул огромный раскалённый шар.

— Что это, что?! — испугался Незнайка, указывая на полыхавший шар.

«Уважаемые гости! — вдруг послышался спокойный, негромкий голос из динамиков. — Если кто- либо из вас не спит и наблюдает бурю, просьба не волноваться. Наша гостиница оборудована самым современным громоотводом специальной конструкции. От шпиля гостиницы проходят к земле особо прочные провода. Внизу они подсоединены к молнеэлектростанции. Вы сейчас можете видеть её — раскалённый шар на земле. Это уникальный прибор — накопи- тель-преобразователь энергии молнии в полезную электроэнергию… Поэтому просим вас не беспокоиться и спокойно отдыхать».

— Ишь ты, конструкторы! — успокоился Гунька. — А я уж думал — внизу пожар… Тогда спать пошли.

— Ас лифтом что делать будем? — указал Незнайка на открытые двери лифта и всё ещё горевшую красную лампочку.

— С лифтом? Утром разберёмся. Может, он просто устал и тоже спать хочет!

13. В Академии наук

Утром Незнайка и Гунька проснулись самыми последними, так как почти полночи катались на лифте.

В это время остальные коротышки спускались по трое на запасном маленьком лифте, потому что большой, ко всеобщему удивлению, оказался неисправным.

— Видите ли, новейшая экспериментальная модель большого лифта во время сильных гроз работает на аккумуляторной батарее, чтобы избежать аварийной остановки из-за возможных перебоев с электричеством, — оправдывался Гранитик. — Ночью как раз была гроза. Вот лифт автоматически и переключился на питание от аккумулятора…

— А чего же он теперь не работает? — невинно спросил Незнайка.

— Батарея почему-то села. Такое впервые случилось.

— Эксперимент, значит, не удался, — съехидничал Гунька. — Теперь придётся пешком сто этажей топать.

— Что вы! Зачем же пешком — есть запасной лифт, правда, небольшой.

— Тогда ладно, — согласился Незнайка. — Будем в тесноте спускаться.

Скоро они очутились внизу на земле.

Там, у входа в гостиницу, Скороговорочка объясняла, какие намечены встречи.

— Вас ждут в Академии наук, — обратилась она к Знайке, Стекляшкину и Винтику со Шпунтиком.

— Замечательно! — ответили они хором.

— А вас будут встречать в Академии художеств, — сказала она Гусле, Цветику и Тюбику.

— А нам что делать? — не вытерпел Незнайка.

— Вы пойдёте со мной в «Железобетонный музей современного искусства».

В Академию наук с гостями отправился Архивчик. Там он был своим коротышкой: знал почти всех академиков и надеялся в скором времени сам стать академиком.

— Здравствуйте, уважаемый, — сказал Архивчик учёному секретарю, малышу по имени Циркулярчик. — Вот привёл гостей к академику Шишке.

— Очень, очень рады, — заулыбался Циркулярчик. — Прошу вас следовать за мной.

Все прошли в зал, который напоминал скорее геологический музей. Вдоль стен тянулись витрины, где были разложены самые разные минералы. А в центре зала стояли образцы искусственных камней — цементные глыбы и блоки, кирпичи различных форм, железобетонные плиты и балки.

Гости с интересом разглядывали выставку и чувствовали, что к камню и бетону в Академии неравнодушны.

Скоро послышались уверенные шаги в соседней комнате. Широкие двери в противоположном конце зала распахнулись, и вошёл коротышка-академик.

— Приветствую вас, — сказал он несколько свысока и поздоровался за руку со Знайкой, Стекляшкиным, Винтиком и Шпунтиком.

Рукопожатие у негосильное, серые глаза смотрели жестко, на голове торчал коротенький ёжик волос, как одёжная щётка.

— Прошу садитесь, — указал академик Шишка на чёрные кресла выдолбленные явно из какого-то камня.

Гости расселись. Знайка расположился поудобнее, пощупал шершавый подлокотник кресла и уверенно сказал:

— Необычные кресла. Полагаю, они сделаны из вулканических бомб…

Знайкины слова эхом затихли в каменных сводах.

Академик был поражён догадливостью гостя, который одной лишь фразой сразу оправдал своё имя — Знайка. Уже с менее заносчивым видом Шишка произнёс:

— Вы правы, коллега. Но как вы догадались?

— Я, видите ли коллега, читал множество книг, Вулканические бомбы — это раскалённые куски лавы, которые вылетают из кратера вулкана во время извержения. Они бывают размером с жёлудь, с яблоко, с арбуз и даже — как целый дом! Они имеют округлую или каплевидную форму и улетают порой за много километров от вулкана.

— Совершенно верно, — согласился академик Шишка. — Это подарок моего любимого ученика, который решил изучать вулканологию, то есть науку о вулканах. Бомбочки, на которых мы сидим, он привёз из последней экспедиции к вулканам Пыхтелка и Сопелка.

— Как интересно! Может быть, позже вы познакомите нас с ним? — попросил Стекляшкин.

— К сожалению, в ближайшее время его не будет в городе. Он в экспедиции у подножия другого вулкана — Хрюкалки.

— Забавное название, — не выдержал Винтик и засмеялся.

— Ничего смешного в названии «Хрюкалка» нет. Наоборот, оно точно определяет характер и особенности вулкана… Его необычность в том, что за много месяцев до очередного извержения он начинает очень своеобразно, извините, как огромная свинья, хрюкать!

— Хрюкать?! — переспросил Шпунтик.

— Именно — хрюкать!

— Чудеса!

— Никаких чудес! — резко ответил академик Шишка. — Никаких чудес на свете нет! Есть только наука!

— И как же наука объясняет подобное вулканическое хрюканье? — поинтересовался Стекляшкин.

— Вот за разгадкой и отправился мой лучший ученик. Но предварительные исследования объясняют это определённым строением того вулкана: в его склонах много пещер, которые, скорее всего, и являются причиной этого самого хрюканья. Пещеры служат резонаторами, где шипение горячих газов, вырывающихся через трещины из глубины, многократно усиливается и приобретает столь удивительный хрюкающий звук — «ахр-а-х-х-х-р!», — захрюкал серьёзный академик.

«Хорошо, что Незнайки с нами нет, — подумал Знайка. — А то бы он точно начал передразнивать уважаемого учёного».

Покончив с хрюканьем, академик Шишка сказал:

— Возможно, у вас есть вопросы на другие темы. Задавайте их, пожалуйста. Я попытаюсь ответить.

— Скажите, коллега, — начал Знайка, — как произошло, что в городе у вас совсем нет растительности?

— Видите ли… Так исторически сложилось. Ошибки прошлого: невнимательное отношение к природе, теоретические просчёты.

— Почему бы вам тогда не заняться озеленением? — спросил Винтик.

— А зачем? Мы и так хорошо живём. К тому же мы совсем забыли науку о растениях. Да и не сумели сохранить хоть какие-нибудь семена. Так что и сажать нечего.

— Да и некуда, — добавил секретарь Циркулярчик. — В городе и его окрестностях всё заасфальтировано, зацементировано и забетонировано. А дальше — пустыня…

— Да… — многозначительно сказал Винтик.

— А у нас в Цветочном городе сейчас тюльпаны, ландыши и нарциссы цветут, скоро ещё и ромашки с колокольчиками распустятся.

— Простите?! Что это вы перечисляете такое? — удивился академик Шишка, который не только не знал названий цветов, но даже не подозревал, что его имя «Шишка» — не что иное, как название плода хвойных деревьев: сосны, ели или кедра, а его прапрадедушка был когда-то известнейшим биологом, за что и получил такое редкое для Каменного города имя.

Сначала гости были ошеломлены тем, что в Каменном городе совсем ничего не знают о растениях и цветах даже академики. Но когда Знайка пришёл в себя от удивления, он и другие малыши наперебой стали рассказывать Шишке, Циркулярчику и Архивчику о Цветочном городе и всех прелестях живой природы.

14. Тюбик и Грифель

Тем временем Тюбик, Гусля и Цветик, сопровождаемые Гранитиком, подошли к Академии художеств.

— На первых двадцати этажах находятся творческие мастерские наших известных художников. Посредине небоскрёба — клуб писателей и ресторан «Ручной Пегас». Там всегда полно творческих коротышек, — рассказал Гранитик. — Над писательским клубом — театральное училище и киностудия. А на самом верху — консерватория и кружок композиторов.

— А почему музыканты выше всех? — спросил Гусля. — Вероятно, этим вы хотели показать, что музыка — наиболее возвышенное и тонкое искусство?

— Нет, — простодушно ответил Гранитик. — Просто музыканты, когда репетируют, всем мешают. Раньше, когда музыкальное училище было на первых этажах в другом месте, весь район мучился. Все там жили с затычками в ушах. Сами понимаете — тяжело слушать с утра до вечера разные упражнения: «Виу-виу-ва! Бум-бум-бах!»

Гусля смутился и слегка обиделся.

В Небоскрёбе Искусств (а он так и назывался) Тюбика, Цветика и Гуслю проводили на разные этажи, где каждого встретила малышка — помощница председателя. На малышках были лёгкие платьица с рисунками. На платье первой были изображены кисточки, тюбики и краски. Платьице второй помощницы было похоже на огромный лист исписанной бумаги. Третья малышка была одета в платье с рисунками самых разных музыкальных инструментов. Вдобавок на груди у неё была брошка в виде контрабаса, а в ушах — серёжки, как маленькие волторны.

Мило улыбаясь, они проводили гостей к председателям.

Тюбика подвели к двери с табличкой «Председатель кружка художников — академик Грифель».

Тюбик ожидал увидеть собрата по ремеслу — перепачканного красками, в удобной одежде художника. Тем большим было его удивление, когда за дверью с табличкой оказался огромный зал, где во всем присутствовали правильная геометрия и только два цвета — белый и чёрный. Пол был похож на огромную шахматную доску: квадратики белого мрамора чередовались в шахматном порядке с чёрными. Белые стены оказались совершенно пустыми. В центре зала стоял каменный стол со стулом и кресла. А чуть в стороне, ближе к окнам, были выставлены два странных произведения. Грифель заметил удивление Тюбика и, поздоровавшись, пригласил гостя сесть в кресло.

Тюбик и Грифель уселись в креслах, и наступила неловкая пауза. Но Тюбик быстро нашёлся и сказал:

— Очень необычно у вас… Что это за штуки такие? — указал он на шар размером с яблоко, выточенный из камня, и на установленную на мольберте картину в блестящей раме. Там был изображён чёрный треугольник на белом фоне.

— Это шедевры нашего самого известного художника, основателя школы каменистого сюсюра — академика живописи и ваяния Мазилки.

— Шедевры?! — растерянно переспросил Тюбик, подойдя к «произведениям» и разглядывая их.

Шар был совершенно обычный: шар как шар. И треугольник был такой же простой, как любой другой.

— А в чём же здесь суть? Что это значит?

— Какая же суть должна быть в произведении искусства? Главное в искусстве — форма… Вот полюбуйтесь, какие удивительные формы!

Грифель подошёл к шару и стал поглаживать его руками… Потом

посмотрел на треугольник и восторженно сказал:

— Какие формы! Соотношение чёрного и белого! Линии!

— Ну линии прямые, — ответил Тюбик. — А чего тут удивительного?

— Как чего. — Чувствуете, какие уверенные линии? Какая, значит, твердая рука была у мастера!

— А мне кажется он просто по линейке чертил.

— По линейке?!

— Да.

— Ну, по линейке такое, конечно, каждый сможет, — сказал Грифель.

Но тут он спохватился, испугавшись вольности собственных мыслей:

— О чём мы говорю!! Нам ли судить о великом произведении! Оно… Оно… неповторимо!

— Вы правда так думаете?

— Что значит «правда думаю»?

— Ну, вы действительно считаете эти произведения великолепными?

— Естественно!

— А как вы отличаете великое от плохонького, заурядного?

— Как, как!.. Очень просто: великое в искусстве невозможно повторить, даже просто скопировать не получается!

Тюбик подошёл к чёрному треугольнику», внимательно его осмотрел и сказал:

? —* Если у вас есть четверть часа, холст, карандаш, линейка, кисти и две краски — черная с белой, я готов сделать точно такой же «шедевр» прямо сейчас.

У Грифеля глаза полезли на лоб. Когда он взял себя в руки после такой наглости гостя, то прбормотал.

— Полагаю, что Академия художеств не лучшее место для дешёвых экспериментов. Искусство, видите ли, — это тайна, традиция.

А я думаю, что искусство — это увеличительное стекло, через которое мы внимательно и радостно смотрим на себя, на других, на лес, на реку, на город…

По залу, где беседовали Тюбик с Грифелем, от этих слов будто свежим ветром потянуло. Грифель поёжился и беспокойно поглядел на шаровидно-треугольные шедевры. Потом он встал и вежливо сказал:

— Уважаемый Тюбик! Я подумаю над вашими словами. Но сейчас я должен отправиться на лекцию. Меня ждут ученики, а тема сегодня будет сложной: «Геометрические основы искусства».

Тюбик не смог сдержать лёгкой улыбки, услыхав о геометрии, но также любезно ответил:

— Спасибо за встречу, уважаемый. Надеюсь, вы не откажетесь завтра утром прийти на набережную. Я открою там выставку «Взгляд стрекозы».

Художники распрощались. Тюбик спустился вниз и отправился погулять по городу.

Грифель же вызвал свою помощницу и несколько смущённо попросил:

— Принесите мне, пожалуйста, холст, линейку, карандаш и две краски — чёрную и белую.

Малышка вышла за дверь и на обратном пути, уже неся всё перечисленное, шепнула в коридоре другой помощнице: «Шеф вдохновился… Встреча с гостем пошла ему на пользу… А то он не брал в руки карандаш и кисти с прошлой весны».

Как только Грифель получил необходимое, он принялся за дело, приговаривая «Неужели Тюбик прав?»

15. О жуках и моде

В то время, когда Знайка и Стекляшкин были в Академии ижрк, а Гусля, Цветик и Тюбик — в Академии Художеств остальные путешественники перед походом в музей получили возможность просто погулять по Каменному городу. Погода стояла отличная, весеннее солнышко пригревало всё больше и больше.

Недавние дожди смыли пыль с домов и улиц. Всё блестело и выглядело чистеньким и свежим.

Малышкам ж малышам из Цветочного города, даже чудилось, что вот-вот где-нибудь пробьётся и зазеленеет трава, распустятся молодые клейкие листочки деревьев, появятся неброские, но очень нежные весенние цветы — гиацинты, тюльпаны, нарциссы… Казалось, запах выхлопных газов автомобильчиков на спиртовом двигателе уступит место чистому воздуху, в котором перемешаны все весенние запахи: влажной земли, молодых листьев, первых цветов и южного ветра…

Но ничего подобного не происходило, только солнце светило ярче, и сильнее нагревался асфальт и бетон.

— Слушай, Гранитик» — спросил Незнайка, а жуки майские у вас летают?

— Майские жуки?.. Нет.

— А июньские? — спросил Гунька.

— Июньские?.. Тоже нет.

— Ну хоть в августе бронзовиков-то много? — допытывался Пёстренький.

— Бронзовиков?.. В августе?

— Хочешь сказать, что даже их нет?! — удивилась Кнопочка.

— Нет… Я бы хотел сказать, что они есть, но их нет… Никаких у нас жуков нет, — расстроено ответил Гранитик.

К нему обратилась Пышечка:

— А бабочки летом какие тут летают?

— Бабочки?.. — ещё больше смутился экскурсовод. — Бабочки у нас тоже не летают.

— Это же надо! — не выдержал Незнайка. — Ну хоть гусеницы у вас тут ползают, коль никто не летает?

— Гусеницы?.. Нет. Тоже не ползают.

— Это что же — их всех птицы съели? Наверное, у вас зато ласточек и соловьёв много развелось, — сказал Пончик. — Я люблю смотреть, как ласточки в небе кружатся. А вечером соловьёв послушать приятно.

Гранитик не знал куда деться от вопросов. Он вздохнул и сказал:

— С птицами у нас ещё хуже. Ласточкам, стрижам, соловьям и мухоловкам здесь есть нечего, так как у нас и комаров-то нету. А другим птицам просто гнёзда строить негде — растений тут давно уже не стало!

Некоторое время под впечатлением этого разговора все ходили молча. Позже Пачкуля Пёстренький, забыв свой принцип — ничему не удивляться, заметил:

— Любопытно получается, но не весело….

Пока гости бродили по городу и поглядывали по сторонам они сами привлекли к себе интерес жителей Каменного города. Наибольшим вниманием пользовался Незнайка. Причём на него главным смотрели не малыши, а малышки. Они даже стали собираться стайками в тех местах, где Незнайка задерживался подольше, и пялили на него глаза, что-то друг другу говоря. Некоторые даже пальцем на него указывали.

Незнайка это заметил и сначала был очень доволен произведённым на малышек впечатлением. Но скоро ему надоела эта назойливость, особенно когда малышек собиралось много и они явно талько в нём и шептались.

— Что все на меня смотрят так, будто я пугало огородное?! — возмутился он.

Тогда Гранитик решил выяснить, почему Незнайка так всех интересует. Он подошёл к малышкам и прислушался!

— Вы посмотрите милочки, какой костюмчик у этого малыша! — говорила одна.

— Его зовут Незнайка, — сказала, вторая. — Я еще в первый день его приметила. Симпатичный малыш»

— А мне кажется» вот тот чумазенький симпатичнее, — сказала третья малышка.

— Ну какая разница;, кто из них симпатичнее?.. — заявила четвёртая. — Это не имеет к нашему разговору о костюмах никакого отношения. Хотя мне больше всех нравится тот, которого Гунькой зовут.

Красавчик! И имя звонкое… Ой! Я же о костюме хотела сказать! Конечно, Незнайка из них самый модный. Наверное, одевается он у какого-нибудь знаменитого модельера вроде нашего Кармашкина.

— Да, да! — согласились остальные.

Гранитик тихонечко отошёл: в сторону и вернулся к гостям:

— Наши малышки — большие модницы, — объяснил Он Незнайке. — Поэтому они обсуждают, у какого модельера вы одеваетесь.

— Вовсе я не у модельера одеваюсь» — ответил Незнайка. — Я дома по утрам одеваюсь!

— А разве у вас нет модельеров? — удивился Гранитик. — И вы не следуете моде?

— Нету у нас никаких модельеров. Мы сами что хотим, то ж носим

— сказал Гунька.

— Странно — отозвался Гранитик. — Мы, наоборот, всегда следим за модой и носим одинаковую одежду от самых известных модельеров — Кармашкина и Бретелечки.

16. В Железобетонном музее современного искусства

Музей, куда пришли путешественники, начинался прямо на той самой площади, где недавно приземлился на сиропоплане Винтик.

Гостям объяснили что на открытом воздухе выставлены скульптурные композиции знаменитых ваятелей— Столбика, Стамескина и Фонарикова.

Как выяснилось позже, только имя скульптора Стамескина было настоящим. Имена же Столбиков и Фонариков были вымышленными, то есть псевдонимами (как у Цветика, который, если помните, был на самом деле Пудиком). Так вот, эти имена и псевдонимы очень шли их обладателям. Об этом рассказал Гранитик.

— Стамескин последние годы увлекается только геометрической скульптурой. Всё, что вы видите сейчас на площади (а кругом были десятки каменных шаров, кубов ж пирамид — дело его рук...* И не столько рук, сколько его стамесок. Всё это он лично высек из камня. И работает он много и очень плодотворен, Маэстро как-то привёл любопытный факт: за свою карьеру он, оказывается» сломал уже 13 тысяч стамесок!

Гост не верили своим ушам — «Тринадцать тысяч стамесок!» Но ещё меньше они верили своим глазам, пытаясь отличить одно произведение Стамескина от другого.

— Простите — обратилась Кнопочка к Гранитику — А как же различить эти шедевры? Они ведь одинаковые, как. же сам маэстро в них разбирается?

— Маэстро их непросто называет, хотя название, естественно, играет главную роль. Он их ещё и нумерует,

— Как это? — . не понял Пёстренький*

— Сейчас объясню… Вот эта пирамидка называется «Воспоминание», и вот та» другая, тоже — «Воспоминание».

— А та — третья? — настороженно спросила Кнопочка.

— И та — «Воспоминание»…

— Ого! А как в них разобраться? — удивился Незнайка. — Воспоминания ведь разные бывают.

— Верно. Поэтому-то Стамескин и назвал их «Воспоминание № 34», «Воспоминание № 47» и «Воспоминание № 12».

Гости, разинув от удивления рты, стали бродить среди «Воспоминаний», «Ощущений» и «Настроений». Долго они не выдержали и попросились внутрь музея, где их ожидала живопись и графика, а также обещанное самое современное искусство. Они надеялись, что там их глаза отдохнут. Но не тут-то было. Внутри все стены оказались увешаны большими, в белых рамах холстами, где опять были только треугольники, точечки и какие-то подтёки чёрной и серой краски.

— Что это? — испуганно спросила Кнопочка.

— Экспозиция старых мастеров и академика Грифеля с учениками.

Походив среди творений, названия которых тоже утомляли, — «Восторг № 4», «Тоска № 7» или «Переживание № 13», — зрители совсем было сникли, но вдруг Незнайка, который куда-то пропал, прибежал к друзьям и закричал:

— Братцы, там такое, такое!

— Какое? — спросил Гунька.

— Где? — поинтересовался Пёстренький.

— Там, дальше! Такое!..

И с вопросом «Какое?!» все бросились бежать за Незнайкой, забыв о приличиях и не скрывая, что им вовсе не понравилось творчество старых и новых мастеров.

Подбегая к последним залам, Кнопочка, Пышечка, Гунька и Пёстренький успели прочесть на стене указатель «Новейшее технотронное искусство»

«Бум, цщ-щ-ш, бум! Фьють- фыоть!», — неслись им навстречу необычные звуки. И в полутёмном зале они увидели то, чего никак, не ожидали увидеть в музее.

— Последний писк нашего каменистого сюсюра — кричал им вдогонку Гранитик. — Пожалуйста будьте осторожны, не подходите близко — это может быть опасно.

«Тарарах, бум, фьють- фьють!»*—* Слышалось из центра зала, где виднелось какое-то чудовище, огороженное сеткой.

Громадный механический паук, похожий одновременно на луноход и шагающий экскаватор, топтался на месте пыхтел, сопел, выпускал из

разных дырочек-ноздрей пар или дым, вспыхивал глазами-прожекторами, при этом несколькими лапками поднимал ш пола камешки ж бросался ими в разные стороны. Именно для этого, видимо, и сделали вокруг сетку, в которую камешки стукались и отлетали обратно под лапы механического паука.

Всем очень понравилось чудище, но смотреть на него тоже почему- то быстро надоело, и кнопочка спросила Гранитика:

— Окажите, а при чём тут искусство?

— Я, между нами, и сам не понимаю. Но искусствоведы уверяют» что это последнее достижение творческой мысли.

В этот момент странные звуки смолкли. Один глаз-прожектор потух, а второй начал мигать. Механическое чудище ещё разок дернулось и

затихло. Тут откуда-то выскочили три малыша, подлезли под сетку и стали крутить отвёртками и гаечными ключами разные механизмы. Потом один из них повернулся к посетителям и, извиняясь, сказал: «Техническая неисправности! Слишком сложная конструкция. Сегодня работать больше не будет»

— Ну и не надо, — сказал Незнайка. — Если он только пыхтит и камнями кидается, то мы уже всё посмотрели. Нам на свежий воздух пора.

Все вышли на площадь Современного искусства. Мелкие капельки сыпались с неба, и каменные скульптуры и дорожки между ними, засыпанные галькой, блестели, будто подёрнутые масляной плёнкой…

Так как у малышек были зонтики, то каждая укрыла под своим зонтом по малышу: Кнопочка — Гуньку, а Пьшечка — Гранитика.

— А я без зонтика обойдусь, — сказал Незнайка. — У меня шляпа лучше любого вашего зонта… Эй, Пёстренький, иди ко мне: у моей шляпы во какие поля! — показал он, разводя в стороны руки.

— Нет, Незнайка, спасибо. Я лучше под дождичком похожу! — отозвался Пачкуля Пёстренький, а про себя подумал: Чтоб потом не умываться — Сейчас с меня лишнюю грязь и смоет»,

— Так ведь одежда промокнет!

— Вот и хорошо: заодно и постирается. Потом прямо на мне высохнет, сейчас уже тепло…

Побродив ещё немного среди скульптур, два зонта, голубая шляпа и взъерошенный, нахохлившийся, как воробей, Пёстренький пошли к пристани. По дороге они повстречали Цветика, Гуслю, Тюбика, Знайку, Стекляшкина и Винтика со Шпунтиком. Те тоже шли к реке, обмениваясь друг с другом впечатлениями о встречах с коллегами.

Дождик прошёл. Тучи отступили. Солнце садилось, казалось, прямо в воду Огурцовой реки ниже по течению. Река извивалась среди пустыни, сверкала и слепила глаза. Зрелище было невероятное, казалось, что свершается чудо, будто волшебница-весна сейчас на миг ослепит всех, потом набросит на землю тёмное покрывало ночи, и завтра в пустыне появятся травка, цветы и деревья.

— Красота какая! — сказала Пышечка. — Весна!

В это мгновение ветерок откуда-то донёс до коротышек еле уловимый запах распускающихся растений.

— Пахнет, как в Цветочном городе, — сказала Кнопочка.

Но когда она посмотрела вокруг, то ей стало очень грустно. Это был только запах далёких цветов и травы, а кругом раскинулся город без единой травинки, и ещё дальше — пустыня.

17. Происшествие на открытии выставки

Весенняя ночь прошла быстро.

Художник, музыкант, поэт и фотограф, которые ночевали в этот раз не в высотной гостинице, а у себя на плоту, проснулись с первыми лучами солнца.

— Пора готовиться к открытию нашей передвижной, вернее, плавучей выставки, — сказал Тюбик и перебрался на пристань, а затем на гранитную набережную, с таким же гранитным парапетом, над которым возвышались фонари на столбиках.

Фонарей, кстати, было на набережной видимо-невидимо. Их возвели по проекту скульпторов Столбика и Фонарикова. Довольно кургузые фонари на толстых каменных ножках торчали вдоль всей набережной. Даже большие ценители каменистого сюсюра и почитатели талантов Столбика и Фонарикова сомневались в необходимости такого количества неуклюжих осветительных приборов, которые, как сорняки в чистом поле, убегали вдоль реки за город в пустыню.

Жители набережную эту частенько называли Офонаревшая. Так вот, на этой самой набережной Тюбик натянул между десятком фонарей крепкую прозрачную леску, сложил в одном месте кучку бельевых прищепок и крикнул:

— Эй, Гусля, подай-ка мне, пожалуйста, картины!

Гусля принёс большую папку. В ней были рисунки и акварели Тюбика, сделанные на сушёных листиках и бересте.

Гусля стал доставать картиночки.

— Смотри, это же наш Цветочный город! — воскликнул он. — Какой ты молодец, что успел в момент отплытия сделать наброски! Как много коротышек нас провожало! А цветов у нас там сколько!

— А вот ещё, — ответил ему Тюбик, — эту картину я сделал, когда нас встречали уже здесь, в Каменном. А это — когда мы плыли среди красивых берегов, ещё до пустыни.

И он стал доставать всё новые и новые картины: портреты, пейзажи, изображения сценок, когда малыши строили плоты, устраивали бивуак, купались, боролись с водоворотом.

— Отлично получается, — приговаривали Гусля и Цветик, который тоже перебрался на набережную.

Художник тем временем разложил все картины в определённом порядке прямо под натянутой леской, потом взял горсть прищепок и стал развешивать свои картины, как бельё для сушки. Гусля и Цветик ему помогали, приговаривая:

— Здорово ты придумал! Прямо выставка-прачечная получилась!

Утро было ясное, безветренное. И картины ровненько висели вдоль всей набережной. Можно было прогуливаться на свежем воздухе и любоваться произведениями искусства.

Вскоре первые посетители передвижной выставки уже прохаживались по набережной и разглядывали красивые пейзажи и сценки из жизни (их Тюбик называл «жанровыми»). По лицам зрителей было заметно, что им нравится разглядывать на картинках виды реки, полей, леса, приятно узнавать портреты знакомых малышей и малышек.

-Какое интересное и красивое искусство! — говорила одна малышка. — Совершенно другое впечатление. Не то что наш каменистый сюсюр, где одни квадратики и треугольнички. А как называется такой стиль? — спросила она у подруги.

— Говорят, этот стиль называется реализмом, то есть когда всё изображается своеобразно, но правдиво. Когда река похожа на реку, дом — на дом, а малыш — на малыша.

— Думаю, так правильнее писать картины. А то у нас все «Ощущения» круглые, а «Тоска» обычно какая-то квадратная.

Обе малышки заулыбались и продолжили разглядывать картины.

Тюбик гордо расхаживал среди гостей выставки и был счастлив, что его работа нравится. Он стал беседовать с посетителями, разъясняя им своё мнение, для чего нужно искусство и почему он предпочитает правдивое, реалистическое изображение.

Вдруг художник заметил, что некоторые начали от него отходить, перестали улыбаться и обсуждать между собой красоту его картин.

Тюбик обернулся и увидел за спиной кучку малышей и малышек, которые с неприветливыми, а некоторые почти со злыми лицами осматривали выставку. Среди них был академик Грифель. Его глаза, как буравчики, сверлили картины Тюбика. Пара малышей, видимо, его любимых учеников, шептала что-то ему на ухо; а он резко кивал головой.

— Здравствуйте, коллега, — радушно сказал Тюбик.

— Я вам не коллега, — отрезал Грифель. — Ваши коллеги — маляры. Но даже они красят заборы лучше, чем вы рисуете.

— Почему же? — возмутился Тюбик.

— Они хоть ровно кладут краску, а вы краску на холст будто ложкой кладёте.

— Уважаемый, но это как раз мой стиль — широкий, размашистый мазок. Таким образом я добиваюсь нужного мне впечатления.

— Это вам так только кажется. А на зрителей это должно производить впечатление жуткое. Вот, например, послушайте моих учеников.

И Грифель обернулся. Но, к его удивлению, лица большинства учеников уже не выражали никакой озлобленности. Наоборот, их лица стали гораздо добрее и веселее. Все смотрели на картины Тюбика, и казалось, что в глазах зрителей отражаются изумительные пейзажи и весёлые сценки из жизни путешественников. Ученикам чудилось, будто в ушах у них звенят звонкие голоса малышей и малышек, журчит Огурцовая река и поют соловьи в прибрежных зарослях.

Грифель почувствовал явную перемену, но не придал этому должного значения. Он обратился к лучшему ученику — Ластику:

— Ну, Ластичек, выскажи своё мнение по поводу этой вот мазни!

— Мазни? — спросил смущённый Ластик. — Почему «мазни»?

— Мазни?! — переспросил Тюбик. — Да как вы смеете называть моё творчество мазнёй! Вы! Вы, который только и рисует квадратики и кружочки! Да вы-то сами разве художник?

— Это я-то не художник?! Да я не просто художник. Я — художник-академик! Я!..

— Да какой вы художник!

Ластик решил разрядить обстановку и несмело сказал:

— Думаю, учитель, вы действительно не совсем правы. Если перед нами мазня, то это очень хорошая мазня… То есть я хочу сказать, что мазня мазне рознь. Бывает мазня плохая, бывает получше, а может быть и очень хорошая мазня вроде этой — просто превосходная!

— Как же мазня может быть превосходной? — удивилась ученица Акварелька. — Значит, перед нами уже не мазня. Это уже, выходит, вовсе не мазня.

Ученики упрямого сюсюриста Грифеля явно были не на стороне учителя. Они не могли скрыть своей симпатии к простым и понятным картинам Тюбика.

Тут Грифель сразу понял — назревает бунт. Он почувствовал, что

ученики сомневаются, как и сам он засомневался после первой встречи с Тюбиком, когда схватился за карандаш и линейку.

«Неужели Тюбик прав и мои ученики за него?» — думал Грифель.

«А ведь Тюбик рисует гораздо интереснее и красивее нашего учителя!» — соображали начинающие художники и мысленно уже пробовали рисовать и писать красками по-новому, по-тюбиковски.

Тюбик же в душе ликовал. Его радостное, правдивое искусство побеждало бессмысленные кружочки и прямоугольнички. Он хотел даже высказать свою радость вслух, но его перебил Грифель, пошедший в последнюю атаку:

— Ваша мазня — не искусство, а просто жалкие цветные фотографии!

Тюбик попытался оправдаться, но тут, растолкав всех, к Грифелю подскочил Объективчик:

— А ну-ка повтори слова «жалкие цветные фотографии»! Да знаешь ли ты, что фотография — тоже великое искусство? Ты… Ты — конус усечённый, параллелепипед, кривобокий квадрат!

Здесь Грифель не выдержал:

— Сам ты — штатив колченогий, негатив недопроявленный! Сейчас как тресну тебе по камере!

— А я тебе сдачи дам — стукну по твоей сфере бестолковой!

И малыши двинулись друг на друга.

Грифель, который раньше никогда не дрался и даже не знал, как это делается, сбросил пиджак и замахал руками в разные стороны. Объективчик — тоже мирный коротышка — снял с шеи фотоаппарат и хотел положить его на чугунную ограду набережной, но в спешке промахнулся, и фотоаппарат шлёпнулся в воду.

— Ой-ё-ёй! — закричал Объектив- чик. — Тонет!

— Спасайте! — завопил кто-то.

На миг все замешкались, и только Грифель, забыв о своём обещании «треснуть по камере», бросился через ограду и нырнул в Огурцовую реку.

— Теперь и его надо спасать! — снова закричал Объективчик, сразу забыв обиду.

Но тут Грифель вынырнул, высоко поднимая над водой фотоаппарат.

— Ура! — воскликнул Объективчик. — Спасибо!

— Не стоит благодарности! — пробормотал Грифель, подплывая к ступеням, в сторонке спускавшимся к самой воде.

— Какой смелый! Как здорово он нырнул! — восхищалась Кнопочка.

— Да, он у нас решительный малыш, — ответил Гранитик. — К тому же — чемпион по плаванию.

Когда Грифель вылез из воды и подошёл к столпившимся коротышкам, чтобы отдать аппарат Объективчику, первым к нему подошёл Тюбик и, пожав ему руку, сказал примирительно:

— Я думаю, коллега, наш спор об искусстве зашёл слишком далеко. Объявляю перемирие!

— Согласен, дружище, — ответил Грифель и, отдавая Объективчику фотокамеру, из которой текли струйки воды, добавил: — Примите мои извинения. Я был неправ: и ваши фотографии, и творчество уважаемого Тюбика, бесспорно, заслуживают всеобщей похвалы.

Ученики Грифеля заулыбались и захлопали в ладоши. У всех стало легко на душе.

— Что ж, — обратился к собравшимся Тюбик, — тогда предлагаю продолжить осмотр выставки.